Повседневная жизнь Москвы в XIX веке : читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Даже «безбородые» купцы, смутно сознававшие пользу образования, поначалу не очень себе представляли, чему еще следует учить. Н. П. Вишняков, принадлежавший как раз к такой семье, вспоминал, как для его братьев пригласили в наставники протоиерея Архангельского собора о. Алексея Лебедева, и передавал рассказ брата об этом обучении: «Когда мы прошли предначертанный нам курс, Алексей Николаевич, очевидно, был в некотором недоумении, что с нами делать дальше, так как времени оставалось еще много, но затем придумал исход. Однажды он возвестил нам, что, миновав благополучно камни преткновения земной премудрости, нам следует одолеть камень премудрости небесной, а именно учение „о тайне Святой Троицы“. И мы засели за какие-то крайне запутанные рассуждения о Высшем Существе, об Ипостасях, о сверхчувственном мире, о пресуществлении и еще не знаю о чем. Но тайная Святыя Троицы, как никак, была пройдена, а учиться надо было продолжать. Тогда Алексей Николаевич нашел, что следует начать повторение всего пройденного. Повторили. А время все есть. Опять нам предложено было углубиться в тайну Святыя Троицы. И ее мы повторили с прежним успехом»^[148]. Естественно, что подобные уроки редко приносили детям что-либо, кроме неизбывной скуки, и ученики бурно радовались, когда ученость заканчивалась. Лет в 13–15 всякие уроки у купеческих отпрысков прекращались и они начинали «заниматься делом» — помогали в лавке или амбаре и сопровождали отца на ярмарки.

Учить детей всерьез и систематически решались очень немногие представители купечества.

«За Москвой-рекой не живут своим умом, — писал А. Н. Островский, — там на все есть правило и обычай, и каждый человек соображает свои действия с действиями других. К уму Замоскворечье очень мало имеет доверия, а чтит предания и уповает на обряды и формы. На науку там тоже смотрят с своей точки зрения, там науку понимают, как специальное изучение чего-нибудь с практической целью. Научиться медицине — наука; научиться сапоги шить — тоже наука, а разница между ними только та, что одно занятие благородное, а другое нет. Науку как науку, без видимой цели, они не понимают»^[149].

Еще и в 1850-х годах московское купечество, как писал Н. Вишняков, «не доверяло просвещению и не признавало для себя его необходимости. До середины 1850-х годов между нашей многочисленной родней и знакомыми не было ни одного лица с университетским образованием. Старики держались того взгляда, что наука только отбивает от дела, и, со своей точки зрения, были безусловно правы. Условия, среди которых жило купечество, были до такой степени первобытны, что у человека, получившего мало-мальски сносное образование, должно было являться непреодолимое желание уйти из этой среды. Конечно, этому бывали не раз и примеры. Старое поколение запоминало это и сердилось, не будучи в состоянии оценить причины отвращения. В самом деле, с точки зрения, например, моего отца, что требовалось для его сыновей? Требовалось, чтобы они вышли хорошими купцами, поддержкой ему на старость и продолжателями его дела, которое кормило семью и давало хороший барыш… Если сыновей образовывать дальше, то сделаешь из них только „ученых“, которые будут брезговать отцовским делом и оно, значит, рано или поздно обречено будет на погибель, а сами молодые люди под конец пойдут по миру. Наука плохо кормит, а в чиновники им идти не к лицу: зазорно состоятельному купеческому сыну от своего-то прибыльного дела записываться в чернильные крысы. Таким образом, наука была страшилищем, враждебным как семейным, так и торговым интересам»^[150].

Прошло несколько десятилетий, прежде чем на образование стали обращать больше внимания. Мальчиков стали отдавать учиться в коммерческое училище или городские школы (популярно у просвещенных купцов было немецкое Петропавловское училище); девочкам, как правило, давали лишь уроки элементарной грамотности и «манер». Некоторые недолго учились в пансионах. Полноценное образование женщинам в этой среде давали редко: считалось, что с приданым возьмут и неученую. Как правило, купеческая дочка «знала первые правила арифметики, умела кое-как с грехом пополам справляться с буквой „ять“, и нельзя сказать, чтобы с достаточной ясностью могла себе представить разницу между Китаем и Турцией»^[151].

Лишь после реформы детям стали давать образование не только в коммерческой академии, но и в университете, а купеческие дочери заговорили по-английски и заиграли Шопена.

Служащие в купеческом деле составляли его неотъемлемую часть и были постоянным источником пополнения купеческого сословия.

Делились такие служащие на три категории: мальчики, молодцы и приказчики, представлявшие собой три ступени в купеческой карьере.

«Жить в мальчиках» начинали, как правило, подростки лет 13–15 (хотя встречались в этой категории и вполне взрослые люди). В учение их отдавали родители, заключавшие с хозяином-купцом «условие»-договор, обычно лет на пять. В начале XIX века еще была широко распространена практика, когда мальчиками в чью-нибудь лавку или в амбар поступали на общих основаниях сыновья купцов и так приучались к делу; позднее большинство мальчиков выходили из мещанской и крестьянской среды.

Такой мальчик становился почти полной собственностью хозяина и особенно первое время им помыкали все домашние — и хозяева, и прислуга, и молодцы, и приказчики, и даже старшие мальчики. На плечи ученика ложилась вся тяжелая работа: принести или привезти воды из «бассейни», нарубить дров, топить печи, чистить платье и сапоги всем домашним, помогать кухарке, ходить с ней или с хозяйкой за провизией, нянчить хозяйских детей, бегать с поручениями, колоть сахар, прибирать в лавке, при необходимости служить грузчиком и т. д. и т. п. Он был у всех на побегушках, но при этом работал и в лавке, а по вечерам еще должен был доставлять по адресам покупки.

Мальчики «обязаны были стоять у дверей, не смея присесть, и должны были зазывать покупателей. Доставалось им главным образом зимой: они зябли на морозе, и щеки их были всегда отморожены… Кроме того, каждый считал необходимым к мальчику „руку приложить“, начиная с хозяина и кончая простым рабочим парнем и „трещали зубы“ мальчиков… Это называлось „ученьем добру“… Что мальчики терпели, и сказать трудно!»^[152] — вспоминал П. И. Богатырев. В таких условиях мальчики постепенно учились повиноваться и проникались купеческой этикой, а потом, на следующей стадии ученичества, научались и повелевать.

Жалованье мальчикам не полагалось. От хозяина шли харчи — обычно чай и хлеб с колбасой и остатки от обеда (пустые щи и гречневая каша), кое-какая одежонка и иногда небольшие «праздничные» — копеек 10–15 по воскресеньям «на пряники». Жили мальчики в хозяйском доме; специального помещения им не полагалось — спали по углам на войлоке. Регулярных выходных и отпусков не давали: лишь в большие праздники хозяин мог позволить сходить на гулянье под балаганы.

Расторопный и способный мальчишка, присматриваясь к делу и приобретя профессиональные навыки, иногда и до истечения оговоренного срока производился в следующую категорию — в молодцы, то есть в младшие приказчики. Молодец за выполняемую работу получал небольшое жалованье (сперва 12 рублей с полтиной, а потом так и все двадцать), его не изысканно, но сытно кормили, он имел по воскресеньям выходные дни, на Пасху и Рождество на неделю ездил в отпуск к родным. В то же время жить он продолжал в хозяйском доме, где делил со своими товарищами общую комнату — «молодцовскую», в воскресенье обязан был являться домой не позднее одиннадцати часов и не имел права жениться.

«Хозяин не только поучал („молодцов“), но иногда и „учил“, держал подчиненных в страхе и благочестии, „гонял“ их к церковным службам и считал себя благодетелем»^[153].

Часто именно на стадии «молодца» торговый человек начинал сколачивать собственный капиталец. Тут в дело шли и экономия, и обсчет, и обвес покупателей, и даже знакомство, в отсутствие «самого», с хозяйской кассой.

Ко всем подобным уловкам и покупатели, и хозяин относились довольно терпимо. Существовали, можно сказать, некие неофициальные, но всеми признаваемые «нормы» обмера и обвеса и пределы мелких краж, и до тех пор, пока начинающий капиталист этим нормам следовал, окружающие помалкивали. Покупатель-москвич почти всегда учитывал этот маленький налог в пользу приказчика, отправляясь за покупками, и вместо того чтобы взять, к примеру, 17 аршин ткани, брал 20, зная, что в куске все равно будет недостача: если взять 17 аршин — получишь 15 с половиной. Лишь превышение «нормы» вызывало возмущение, и в этом случае и покупатель поднимал шум (и старший в лавке становился на его сторону), и хозяин вправе был обвинить служащего в воровстве и принять к нему суровые меры, вплоть до изгнания из дела.

Добытые таким образом деньги «молодец» потихоньку пускал в коммерческий оборот и к моменту обретения статуса полноценного приказчика частенько мог уже похвастаться маленьким состоянием в сотню-другую рублей.

Приказчик, в отличие от молодца, подчиняясь хозяину в делах, обретал известную самостоятельность: он получал довольно хорошее жалованье, жил на собственной квартире своим хозяйством, мог обзаводиться семьей (особенно выгодным вариантом была женитьба на хозяйской дочери) и даже мог перейти на другое место. Собственные обороты его росли; полученное за женой приданое округляло капитал, и через несколько лет, достаточно разбогатев, он нередко сам записывался в купеческую гильдию и открывал собственное дело.

Конечно, везло не всем, и в купеческом мире всегда было достаточно взрослых и даже пожилых приказчиков, которые не стремились или не умели выйти в купцы и всю жизнь оставались у кого-нибудь в услужении. Приказчики-ветераны высоко ценились в торговом мире. Хозяева безусловно им доверяли, советовались и относились подчеркнуто уважительно: здоровались за руку и называли по имени-отчеству.

Уже в 1786 году был открыт Купеческий клуб, помещавшийся сначала на Ильинке, а с 1839 года — на Большой Дмитровке. (Позднее, уже в начале XX века клуб переехал на Малую Дмитровку, в специально для него сооруженное здание — нынешний театр Ленком.) Устроен он был по подобию дворянских клубов, имел старшин, постоянное членство, взносы, хороший ресторан и пр., со временем посещался, помимо собственно купечества, также средним кругом дворянства. Главным занятием членов была карточная игра, но устраивались в клубе и регулярные светские мероприятия — балы, маскарады, концерты и пр.

Именно здесь с 1836 года начались купеческие балы. Это был настоящий прорыв в досуге торгового сословия: еще за каких-нибудь 10–15 лет до этого танцы в большинстве московских купеческих семейств почитались «сатанинской потехой» и запрещались молодежи чуть ли не под страхом смертной казни. И вот уже купеческие отпрыски осваивали кадрили и польки и довольно уверенно их отплясывали. Первоначально обстановка на балах была столь экзотична, что редкий из бытописцев не поточил тогда коготки, расписывая здешние чудеса. Если отцы купеческих семейств на таких балах преимущественно сразу отправлялись в буфет или усаживались за карты, то наполнявшие бальную залу дамы радовали взор обилием драгоценностей и исключительной пестротой нарядов. «Вы увидели бы здесь и пунцовые токи с лиловыми перьями, и голубые платья с желтыми воланами, и даже желтые шали на оранжевых платьях, из-под которых выглядывали пунцовые башмачки, или, говоря по совести, башмаки, отделанные зелеными лентами»^[154], — расписывал М. Н. Загоскин. Здесь долго не употребляли вееров, обмахиваясь вместо них платочками.

«Купеческие дочери на бале и в маскераде обыкновенно очень молчаливы, — писал П. Вистенгоф, — замужние — почти неприступны для разговора, позволяя однакож приглашать себя в молчании двигаться под музыку. (…) Пожилые купчихи на бале добровольно лишают себя языка и движения, довольствуясь одним приятным наблюдением взорами за своими „деточками“, подбегающими к ним после каждой кадрили. Маменьки обыкновенно балуют их конфектами, привозимыми с собою в больших носовых платках; я даже видел, как одна кормила свою дочку пастилою, привезенною в платке из дома»^[155].

По мере того как «обтиралось» и цивилизовалось московское купечество, обретали необходимую «бонтонность» и вечера в Купеческом клубе. Ко второй половине века это было одно из наиболее посещаемых в Москве мест, а здешние маскарады считались самыми веселыми. Тайком под маской сюда приезжали и дамы из общества, желавшие поинтриговать, и дамы полусвета, надеявшиеся бесплатно поужинать за счет благодушного кавалера.

Вплоть до 1870-х годов немалая часть купечества продолжала сохранять самобытность. По праздникам и воскресеньям пекли пироги: один хозяевам, другой прислуге, и вся семья ходила к всенощным и обедням в приходской храм, где у каждого купеческого семейства было свое определенное место. Избавить от этой обязанности могла только болезнь или сверхважное дело. Вечером, взяв самовар, вино и закуски, отправлялись в рощу на гулянье. На гулянье прохаживались, покупали детям апельсины, вяземские пряники и грецкие орехи, потом усаживались в холодке и ели привезенные припасы, потом снова прохаживались и снова ели. Отец семейства непременно встречал знакомых и пил с ними, так что домой все возвращались ублаготворенные.

Осенью и зимой по праздникам иногда брали ложу в театре и, набрав мешок гостинцев, ездили всей семьей смотреть какую-нибудь трагедию или драму поэффектнее. В дни именин — своих и жениных — московский купец устраивал парадный обед, «закуску» или даже и бал, причем была музыка с литаврами. «Во все время бала гости сохраняют какую-то чинную важность; молодые танцуют, пожилые играют в мушку, пикет и бостон, пожилые дамы и не танцующие сидят около десерта, расставленного на столах в гостиных, и уничтожают его с прилежанием, большею частью молча или при разговорах отрывистых, утвердительных и отрицательных знаках своих голов, сияющих в это время жемчугами и бриллиантами»^[156], — повествовал бытописец.

За ужином много пили, играли русские песни, а когда провозглашали чье-нибудь здоровье, непременно играли туш. Если праздновали свадьбу, обязательно били посуду и кто-нибудь пускался вприсядку. В конце концов какая-то часть гостей «по немощи» оказывалась не в состоянии возвращаться домой и ее оставляли ночевать, раскладывая перины и подушки на полу за неимением свободного места.

Следует добавить, что многие из описанных здесь и присущих этому сословию самобытных черт оказались быстропреходящи. На протяжении XIX столетия торговое сословие на удивление быстро цивилизовалось.

Почти вплоть до Крестьянской реформы 1861 года купечество в целом было принижено и забито. Еще в 1856 году московский генерал-губернатор Закревский не пустил купцов на ими же самими устроенный парадный обед в честь коронации Александра II (об этом рассказывалось в четвертой главе).

Несколько позднее именно Александр И обозначил возвышение купеческого звания. Во время пребывания Двора в Москве осенью 1862 года на высочайший выход в Большом Кремлевском дворце были, по традиции, собраны высшие представители всех московских сословий. В Георгиевском зале стояли военные, в Андреевском — гражданские чиновники и представители губернского дворянства, во Владимирском — купечество. Когда император вступил в этот зал, городской голова Михаил Леонтьевич Королев, степенно поклонившись, подал ему хлеб-соль на серебряном блюде, специально к этому случаю заказанном в известной ювелирной фирме Сазикова.

Государь благосклонно принял подношение и, обратясь к голове, спросил:

[148] Вишняков Н. П. Сведения о купеческом роде… Ч. 3. С. 177–178.

[149] Островский А Н. Записки замоскворецкого жителя. С. 39.

[150] Вишняков Н. П. Сведения о купеческом роде… Ч. 3. С. 92.

[151] Стахеев Д. И. Замоскворецкие тузы // Исторический вестник 1903. № 12. С. 743.

[152] Московская старина… М, 1989. С. 97.

[153] Василич Г. Москва 1850–1910-х гт. // Москва в ее прошлом и настоящем. Вып. 11. М, 1909 С. 9.

[154] Загоскин М. Н. Москва и москвичи. Ч. 2. М, 1836–1848. С. 315.

[155] Вистенгоф П. Очерки Москвы. С. 78.

[156] Там же. С. 45–46.