— Она говорила, что дверь в спальню заперта и ключ у сиделки.
— Нет, — вскричал он порывисто, — это неправда. Я ничего не говорил о ключе.
— Мне показалось, что вы это сказали, мистер Декстер.
— Никогда я этого не говорил, я сказал что-то другое, а вы забыли.
Спорить с ним я не решилась, боясь последствий. Мы ждали молча. Бенджамин, повинуясь моему капризу, записал слова, которыми мы обменялись с Декстером. Он машинально держал в руке карандаш, готовый продолжать свое дело. Ариель, поддавшаяся усыпительному действию вина, пока голос Декстера раздавался у нее в ушах, тотчас же заметила наступившее молчание. Она беспокойно осмотрелась кругом и уставила глаза на своего господина.
Он сидел молча, держась за голову рукой и как бы стараясь собрать рассеявшиеся мысли и проникнуть через окружающий его мрак.
— Господин! — жалобно воскликнула она. — Что же стало со сказкой?
Он вздрогнул, точно она пробудила его ото сна, нетерпеливо тряхнул головой, как бы желая сбросить с себя давившую его тяжесть.
— Терпение! Терпение! Еще дослушаете сказку.
Он схватился за первую подвернувшуюся мысль, не думая, относится ли она к прерванному рассказу.
— Деморида упала на колени и залилась слезами. Она сказала…
Он остановился и бессмысленно посмотрел вокруг.
— Какое имя дал я другой женщине? — спросил он после минутного молчания, не обращаясь ни ко мне, ни к кому-либо другому.
— Вы назвали другую женщину Кунигундой, — подсказала я.
При звуке моего голоса глаза его медленно обратились ко мне, но смотрел он не на меня, а как бы в пространство. Глаза были мутны, пусты, бессмысленны и неподвижны. Даже голос его изменился, когда он заговорил. Он произносил слова тихо, бессознательно, монотонно. Я слышала что-то похожее на это, сидя у постели Юстаса во время его бреда, когда он говорил, не отдавая себе в том отчета. Уж не настал ли конец?
— Я назвал ее Кунигундой, — повторил он, — а другую…
Он опять замолчал.
— Другую назвали вы Деморидой, — прибавила я.
Ариель взглянула на Декстера в недоумении. Она с нетерпением потянула его за рукав куртки, чтобы привлечь к себе его внимание.
— Разве это сказка, господин? — спросила она.
Он отвечал, не глядя на нее и по-прежнему устремив неподвижный взор в пространство.
— Это сказка, — произнес он бессознательно. — Но зачем Кунигунда? Зачем Деморида? Зачем не просто госпожа и служанка? Так гораздо удобнее помнить…
Он постарался приподняться в кресле и задрожал.
— Что же сказала служанка госпоже? — пробормотал он. — Что? Что? Что?
И опять остановился. Потом вдруг как бы пришел в себя. Не новая ли мысль озарила его или он нашел потерянную нить старой мысли? Трудно решить, только он вдруг быстро проговорил странные слова:
— Письмо. Служанка сказала «письмо». О, сердце мое, каждое слово было ударом кинжала в мое сердце. О, письмо! Ужасное, ужасное письмо!
Что хотел он сказать? Что значили эти слова? Не восстали ли перед ним события, случившиеся в Гленинче, и он говорит о них, воображая, что продолжает свою сказку? Может быть, несмотря на исчезновение других способностей, сохранилась еще память? Не истина ли, не страшная ли истина мерцает передо мною во мраке, не ее ли говорит он перед окончательным исчезновением рассудка? Я едва переводила дыхание, невыразимый ужас всю охватил меня.
Бенджамин с карандашом в руке бросил на меня выразительный взгляд. Ариель была спокойна и довольна.
— Продолжайте, господин, — просила она. — Мне это нравится. Продолжайте сказку.
Он продолжал, как человек спящий с открытыми глазами и говорящий во сне: