— Вы разве не догадываетесь? — спросила я.
Наступило молчание. Он, казалось, следил за ходом собственных мыслей, но это продолжалось недолго. Он вдруг приподнялся в своем кресле. Слабость, им овладевшая, вдруг исчезла. Глаза его возвратили свой дикий блеск, щеки горели более прежнего, руки больше не дрожали. Неужели он понял, почему я интересовалась мистрис Бьюли, и догадался о моих подозрениях? Неужели?
— Отвечайте мне правду! — закричал он. — Не пытайтесь обмануть меня. Это женщина?
— Да.
— Какая первая буква ее имени. Не одна ли из первых трех в алфавите?
— Да.
— Б?
— Да.
— Бьюли?
— Бьюли.
Он поднял руки над головой и разразился неистовым хохотом.
— Наконец я дожил до того, что нашел человека, который смотрит на дело так же, как я. Жестокая мистрис Валерия! Зачем же вы так долго мучили меня? Почему не сказали мне этого сразу?
— Что? — вскричала я, как бы заражаясь его волнением. — Не была ли ваша идея моей идеей? Неужели вы тоже подозревали мистрис Бьюли?
— Подозревал? — повторил он презрительно. — Здесь не может быть и тени сомнения: мистрис Бьюли отравила ее.
Глава IX. ОБВИНЕНИЕ МИСТРИС БЬЮЛИ
Я задрожала с головы до ног и взглянула на Мизеримуса Декстера. Я была слишком взволнована и не в состоянии вымолвить ни слова.
Я не была готова к такому твердому убеждению, которое чувствовалось в его тоне. Самое большее, чего я ожидала, это то, что он, так же как и я, подозревает мистрис Бьюли. А теперь я услышала из собственных его уст без малейшего колебания слова: «Здесь не может быть и тени сомнения, мистрис Бьюли отравила ее».
— Садитесь, — сказал он спокойно. — Чего вы испугались? Никто не слышит нас в этой комнате.
Я села и пришла несколько в себя.
— Вы никогда никому не говорили то, что сказали мне? — Был первый мой вопрос.
— Никогда, и никто не подозревал ее.
— Ни один из адвокатов?
— Ни один. Нет законных улик против мистрис Бьюли. Нет ничего, кроме нравственного убеждения.
— По всему думается, вы нашли бы улики, если б постарались.
Он рассмеялся при этих словах.
— Взгляните на меня! — сказал он. — Как человеку, прикованному к креслу, разыскивать доказательства? Кроме того, немало препятствий явилось бы мне на пути. Я не люблю выдавать своих мыслей, я человек осторожный, хотя вы, может быть, этого и не заметили. Но я не мог скрыть своей страшной ненависти к мистрис Бьюли. Если глаза могут выдавать тайные мысли, то она должна была прочитать в моих глазах, что я от души желал бы видеть ее в руках палача. С начала до конца эта мистрис Борджиа-Бьюли остерегалась меня. Могу ли я описать ее хитрость и коварство? Невозможно найти выражений для выполнения этой задачи. Попробую объяснить вам на некоторых примерах. Я достаточно хитер, дьявол сравнительно хитрее, мистрис Бьюли в превосходной степени хитра. Нет, нет. Если она будет когда-либо разоблачена, то сделает это не мужчина, а женщина, которую она не подозревает; женщина, которая будет подстерегать ее с терпением тигрицы, до изнеможения…
— Скажите, женщина, подобная мне! — прервала его я. — Я готова попытаться.
Глаза его засверкали, уста приоткрылись в злорадной улыбке и показали испорченные зубы. Он бешено забарабанил обеими руками по ручкам кресла.
— Вы действительно решились на это? — спросил он.
— Поставьте меня в положение, подобное вашему, — ответила я. — Сообщите мне ваше нравственное убеждение (как вы это называете), и тогда вы увидите.