Мой мир: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Несколько видов моих мохнатых друзей (начиная с верхнего, против часовой стрелки) — Бомбус горторум (садовый), лапидариус (каменный; под Исилькулем полностью вымер), люкорум (малый земляной), серрисквама (степной), гипнорум (городской), эквестрис (конский), агрорум (полевой), мускорум (моховой; очень редок), субтерранеу (подземный, на грани вымирания). Названия не всегда соответствуют местообитанию: агрорум живет в лесах, повсеместный эквестрис назван так потому, что когда-то энтомологи встретили его у конюшни…

Замечательная картина! Маленькие мохнатые шмелята — их восемь — и большущая мама эффектно облепили сот с будущим потомством. Шмели этого вида окрашены очень своеобразно: по светло-желтому фону черные широкие перевязки, а конец брюшка — ярко-красный. Весь наличный состав семьи плотно припал к коконам с куколками, к личиночьим и яйцевым «нашлепкам».

Если бы я вскрыл не это, а найденное в природе гнездо такого же вида шмелей, они повели бы себя иначе: вылетели бы по тревоге — отогнать и наказать незваного пришельца ударами ядовитых жал, а оставшиеся в гнезде дружно опрокинулись бы на спину, выставив многочисленные жала наружу наподобие ежиных иголок: прикоснешься и сразу получишь множество уколов, но не простых, а с ядом, который рассосется лишь через день-два. Но у шмелей отличная память и хорошо развито то, что мы в человеческом обществе зовем интеллектом. Короче говоря, мои подопечные хорошо знают и помнят и меня самого, и те безопасные для их семьи процедуры по осмотру и уходу, которые я тут провожу — и за все долгие годы моей работы со шмелями на Поляне ни один из них меня не ужалил.

Осмотрим, читатель, еще одно гнездо. Вас сейчас удивит, а может, и возмутит, необычная картина. У выхода из гнезда в шмелепровод — трупы трех самок, на соте — рабочие разных мастей: желто-черно-розовые, это вид Бомбус сихели, и серо-черно-зеленоватые — Бомбус эквэстрис.

Здесь произошла трехкратная смена самок — обычное в шмелиной жизни явление. Все шмелихи, как оказалось, относятся к двум «партиям» — это основательницы и продолжательницы. Ведь нередко бывает, что основательница, на которую ложится бремя не только поиска и оборудования гнездовья, но и, в отличие от муравьиных мам, еще и регулярное снабжение его кормом с дальними вылетами, отопление, защита от врагов, — дряхлеет: обтрепываются крылья, ослабевают органы чувств, мышцы, изнашиваются внутренние органы… Появляется опасность того, что после выплода первенцев-шмелят некому будет пополнять запас яиц для развития шмелей второго, третьего и последующих поколений, и в семье не выплодятся новые молодые самки. Природа, предусмотрев подобные случаи, поступила так: самки-продолжательницы своих гнезд не закладывают, а терпеливо и методично проверяют уже образовавшиеся семьи — не одряхлела ли где основательница? Определив круг гнезд, вызывающих такие подозрения, продолжательница посещает теперь только их. Наконец выясняется, что в каком-то гнезде основательница уже явно не дотянет до конца сезона; короткая схватка, смертельный удар жалом… Трупик бедолаги оттаскивается ближе к выходу, бравая-здоровая мачеха уже по-хозяйски восседает на соте, кладет новые яйца. А рабочие шмели, поволновавшись от силы сутки, смиряются и, будто бы ничего такого не случилось, добросовестно выполняют свои многочисленные обязанности: ухаживают за потомством, улучшают интерьер гнезда, снабжают его пыльцой и медом, проветривают при перегреве, защищают от врагов…

Через десяток дней отчего-то занедужила и «мачеха», но сюда уже несколько раз наведывалась другая продолжательница… Я находил гнезда, где у входа лежало рядышком шесть шмелиных трупиков, что означало: в подземелье произошло шесть смен самок!

А шмель Бобмус эквестрис — «профессиональный» продолжатель семей других видов. Отсюда и разношерстность семейки, которую мы сейчас разглядывали. Но нередко эквестрис образует с самой весны «чистопородные» семьи, благополучно здравствующие до конца сезона.

Как и почему я начал заниматься шмелями?

Поляна в 70-е годы.

Без шмелей — а у них очень длинный хоботок — урожаи семян красного клевера очень невелики. Длинная и узкая цветочная его трубка делает клевер малодоступным для медоносных пчел, могущих достать своим коротким хоботком нектар только в пору высокого его стояния, что случается далеко не всегда. У шмелей же хобот вдвое, а то и втрое длиннее пчелиного, и клевер для них — излюбленное растение. Увы, под натиском хозяйственной деятельности человека трудолюбивое, ранимое шмелиное племя быстро пошло на убыль, и со всею остротой встал вопрос: нельзя ли их, шмелей, сохранить, размножить и поставить на службу человеку?

Цветки «шмелелюбивых» растений.

Мои шмели очень любили окопник (слепок сделан в 1974 году способом, описанным на стр. 181).

В Омской области клевер не сеяли, тем более на семена — но какое это имело значение, когда острую нужду в универсальных насекомых-опылителях испытывали другие зоны страны? Тем более, что в окрестностях Исилькуля, да и в самом городке, шмелей водилось великое множество. А я уже знал, что в Австралию и Новую Зеландию, где своих шмелей не было, а клевер стали сеять, их завезли из Европы, и эти «спецпереселенцы» отлично там прижились и теперь успешно и устойчиво опыляют клеверные поля. Подумал, что если под Исилькулем собирать шмелиные гнезда и отправлять в клеверные районы? Или отлавливать по весне самок, ищущих место для гнездования, и переселять куда нужно? Но так быстро истощишь природные их популяции, да и жаль мучить умных насекомых, отправляя их на чужбину этапом.

Шмели разных видов жили у меня тогда и на балконе, и прямо в квартире, где порой гудело до сорока громадных шмелиных самок, а на двери красовалась надпись: «Осторожно — шмели!». Здесь я проник во многие тайны совсем необычной, странной шмелиной жизни, изучил их повадки, привычки, характеры; многие гнездились прямо тут, в комнате. Но для массового разведения шмелей эти способы не годились, и я стал делать «имитации» мышиных природных гнезд: сначала это были ямки, наполненные ватой, паклей и прикрытые сверху палочками и дерном; после этого я перешел на ящики со «шмелепроводом», с устройством которых мы уже познакомились. Но на луговинах и полянах их летки затаптывал пасущийся скот, иные же я просто терял, когда разрастались травы. Ставил вешки, но они привлекали внимание любопытных, которые выворачивали из земли мои конструкции и выпотрашивали их содержимое — нет ли тут меда?

Так выглядела наша квартира в Исилькуле: по «канатной дороге» бегут муравьи, повсюду шмелевники, растения для кормежки шмелей. От ближнего улья — «шмелепровод» на улицу.

И вот, на великое счастье, попалась нам Поляна, на которой жужжало множество шмелей. Было это двадцать первого июня 1969 года, когда я с еще маленьким Сережей колесил на мотовелосипеде по окрестным колкам. «Нет, — подумал я, — на этот раз не поступлю так, как обошелся когда-то с Лесочком, не брошу на произвол судьбы Поляну и сделаю все от меня зависящее, чтобы по-настоящему ее заповедовать».

И, представьте, получилось! После настойчивых писем виднейших ученых местным властям первый в нашей стране заказник полезной энтомофауны — Поляна с прилегающими к ней колками и другими луговинами общей площадью 6,5 гектара — был утвержден сначала Исилькульским, а потом и Омским исполкомами, огорожен, снабжен объявлениями.

А так было на Поляне в те же годы. Видны надземные шмелёвники.

Не скажу, что и дальше все шло гладко. Один раз Поляну по ошибке пилот облил с самолета чем-то жидким, неприятно пахнущим; к счастью, это оказался не инсектицид, а ТУР — вещество для замедления роста пшеницы, так что не пострадали ни насекомые, ни луговая растительность. В другой раз, тоже «по ошибке», на северную часть Поляны кто-то вывалил машину суперфосфата — он мог въехать сюда потому, что давняя уже деревянная оградка в нескольких местах подгнила и рухнула. Рану эту потом спешно «залечивали», как могли, два совхоза — «Лесной» и «Боевое»; но нет худа без добра: в Сибирском отделении ВАСХНИЛ враз нашлись средства для более капитальной ограды, и теперь это не деревянные хилые столбики, а чугунные толстые трубы с несколькими рядами толстой проволоки и прочными объявлениями, и ни на чем сюда больше не въедешь; пешком — пожалуйста…

Поляна, 1971 год. Фильм «Шмелиные холмы» снимает оператор Ю. Сорокин.

Вот лишь несколько страничек из моих «шмелиных» записных книжек тех давних прошедших лет.

…Продолговатый жучок цвета охры сидит на цветке девясила, ничего не ест, поводит усиками. На цветок едва присел рабочий шмель — жучок хвать его за челюсть, да такой мертвой хваткой, что оба покатились с цветка на землю. Барахтался шмель, барахтался, пытаясь избавиться от нахала, взобрался с ним на травинку, зажужжал изо всех сил, кое-как поднялся, и неровно, тяжело полетел к своему жилищу: сейчас не до цветков, надо избавиться от неожиданного «груза»; я — бегом за ним. Шмель — к подземному летку, я быстренько снимаю дерновую кровлю, крышку ящика, приподнимаю вату, жду… Вот показалась «парочка» — ковыляющий шмель с жуком, поджавшим ноги и висящим на шмелиной челюсти.

Только шмель вошел в гнездовую полость с копошащимися тут его собратьями — жук отцепился, и давай по-хозяйски шнырять по гнезду. Бедолага-шмелек обрадовался «освобождению» — и снова в дырочку летка, выполнять недоделанное задание…

Жуки-антерофагусы (так их зовут полатыни) — обычные обитатели, можно сказать завсегдатаи, шмелиных гнезд. Вреда им жуки не приносят — кроме неприятностей, связанных с транспортировкой, — а личинки подъедают остатки пищи и всякий гнездовый сор. Ради них и стараются взрослые жуки: взлезут на цветок и ждут шмеля, не подозревающего, что сейчас он станет невольным «извозчиком»…