Товарищ ребёнок и взрослые люди: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Тата потянул носом воздух и пожал плечами.

— Мой бесчувственный нос никакого запаха не учуял… А знаешь: завернём тебя в одеяло так, чтобы получился маленький пакет, и пошлём во сне маме! Зажмурь крепко глаза, а то соринка в глаз попадёт, верно! Из кухни доносился плеск воды и ворчание тёти Анне: ей не нравилось, что Сирку опять впустили в дом.

Тата не хочет готовиться к войне

Теперь, когда я сама могла читать книги и в доме было радио, моя жизнь сделалась гораздо интереснее. Больше не надо было придумывать, во что играть с Сиркой, Кати, Ноги и Котой: стоило повернуть радиопуговку — и дом наполнялся музыкой или словами. Время от времени тётенька со звучным голосом радостно сообщала: «Здесь Таллинн!»[11], и я сначала несколько раз на всякий случай смотрела в окно: а вдруг наш дом уже не в Руйла, а вовсе в Таллинне? Постепенно стало ясно, что тётенька со звонким голосом просто не умеет начинать передачу иначе, чем объявив «Здесь Таллинн!». Но что бы она там торжественно не объявляла, за окном всё равно были видны серебристые ивы с голыми ветками и грязная дорога. И, к сожалению, никак не менялась картинка с башней Кремля и рядом ёлочек, украшавшая наш «Москвич», — ну разве не здорово было, если бы ветки ёлочек немножко шевелились! Я мечтала, что когда вырасту, сразу стану кондуктором или изобретателем, изобрету и придумаю такое радио, чтобы оно показывало движущиеся картинки, как в кино! Тата говорил, что у немцев и американцев ещё до войны были такие аппараты. Ну и пусть! А я бы изобрела такой эстонский аппарат, чтобы показывал Георга Отса, и Виктора Гурьева, и Мету Коданипорк с Веэрой Неэлус![12] Ой, как бы мне хотелось увидеть хотя бы тех детей, которые пели:

Это была захватывающая передача. И в ней задавали разные загадки — я тоже несколько раз выкрикивала ответ прямо в радио, но, к сожалению, мой голос был, наверное, слишком тихим, и поэтому там на меня не обращали никакого внимания! Они меня не слышали, а я их не видела! В конце передачи к невидимым детям приходил дядя с приятным голосом — почтальон Каарел, который читал вслух письма радиослушателей. Но чуть раньше или чуть позже и мне придётся научиться писать, потому что кому же не хочется подружиться с почтальоном Каарелом! Иногда по радио выступала тётя Имби Валгамяэ, которая говорила двумя голосами. Голосом девочки она спрашивала: «Вася, ты спишь?» и отвечала мальчишеским голосом: «Не сплю, а что?»

Самой скучной была передача «Новости дня». В ней длинно говорили о каких то ударниках и стахановцах, которые то и дело выполняли и перевыполняли какие-то нормы и спешили встретить приближающийся майский праздник новыми трудовыми победами. Во многих случаях я вообще не могла понять, о чём говорили, хотя половину слов понимала. Какими, например, могли быть эти капиталистические хищники, которые где-то на Вол-Стрите скрипели зубами и пытались совать палки в колёса советским шагам вперед? И кто такие были отдельные реакционные молодые люди, которые низкопоклонствовали перед западным образом жизни и не шли в ногу с комсомолом? Ничего хорошего не стоило ждать от этих хищников и от низкопоклонников, поэтому я была довольна, что бодрые комсомольцы из училища трудовых резервов единодушно разоблачали и стыдили этих реакционщиков.

Когда я слушала эти истории по радио, у меня перед глазами возникала картина с наклонившимися низко к земле девицами, на голые пупки которых указывали пальцами стыдящие их бодрые молодые пареньки в форменных фуражках училища трудовых резервов.

«На помощь! Спасите, все, кто может, только не мужчины!» — кричат опозоренные девицы, но уже поздно: попробуй идти в ногу с другими, если закинул одну ногу за голову и показал мужчинам свой пупок! Разоблачённые девицы с пупками остаются беспомощными и вперёд могут двигаться с трудом, низко наклонившись к земле, когда бодрая молодёжь спешит к светлому будущему, распевая: «Эй! Кто впереди в работе? Комсомол, комсомол! На море и в пехоте — комсомол! В каждом доме и дворе, в каждой школе, институте, на селе и в городах, на морях и в облаках — комсомол!» Несмотря на то, что песни по радио были радостными, я, слушая их, испытывала в глубине души новый страх: где-то, за какой-то лужей, вооруженные до зубов капиталисты готовятся к новой войне. Проклятые капиталисты сами жили в прогнившем мире, и поэтому хотели уничтожить процветание социализма. На нашей деревенской дороге было много луж, но, кроме лягушек, ни в них, ни за ними никого не было видно. Лягушки были смирными, они даже не пытались кусаться, когда их захватывали и держали в плену между ладонями. А капиталистические хищники были, по словам радиодяди, коварными и могли маскироваться, так что на всякий случай, шлёпая по лужам, надо быть осторожными. Что будет, если действительно вооружённые до зубов хищники набросятся на нас? Что будет, если война начнётся раньше, чем мама успеет к нам вернуться?

У таты не было много времени, чтобы слушать радио, мои серьёзные тревоги вызывали у него только смех — а сам ещё был на войне, и голодал, и был ранен! Когда радиодядя снова заговорил про вооружённых до зубов агрессоров, папа просто выключил радио и пробормотал себе под нос: «Всё дерьмо, что калека поёт!». А мне он сказал: «Радиолампам надо иногда давать остыть», но по его лицу было видно, что о подготовке к войне он и думать не хочет. Давать радиолампам остыть тата хотел и тогда, когда передавали красивые песни с грустными мелодиями, в которых рассказывали о Ленине, который хотел брать детей на колени, и о Сталине, о котором лесорубы пели у костра пленительные мелодии. Всякий раз тата шептал: «Всё дерьмо, что калека поёт!» и после этого подтверждал мне, что радиолампы опасно нагреваются, если радиоаппарат время от времени не выключают. Что касалось песен и войны, тата, по-моему, был немного наивен. Ничего не поделаешь — пришлось мне взять подготовку к войне на себя.

К счастью, у нас была красивая пустая коробка из-под мармелада, крышку которой украшали народные танцоры. В эту коробку поместилось много необходимого: я положила туда на сохранение марлевые бинты, бутылочку с риванолом, вату, кусковой сахар, несколько конфет с начинкой из варенья: по радио рассказывали, что во время войны было большим счастьем, если можно было пить чай с конфетой. Когда тата принёс из магазина, что в Лайтсе, кукурузные хлопья и кубики какао — ой, как вкусно было их грызть! — я отложила кое-что в коробку. Из татиной пачки сигарет «Аврора» я вытащила несколько штук и перевязала ниткой. Вот будет сюрприз, когда посреди сурового военного времени положу ему на ладонь сигареты! В запасы на время войны вошло ещё два спичечных коробка — в одном так и были спички, в другой я насыпала соли, которая во время войны должна быть на вес золота! В коробку поместились и две баранки. Таким образом были сделаны самые необходимые запасы. Что бы там по радио ни говорили, у меня на душе насчёт войны было спокойно. Теперь надо было найти подходящее место для хранения запаса на случай войны.

Сначала я хотела спрятать коробку в шкаф для одежды, потом вспомнила, что это не слишком надёжное место — мешочек с медалями таты ведь пропал из шкафа, как в воду канул! В ночной тумбочке было так много всякой всячины, что мармеладная коробка туда не помещалась, нижняя часть книжных полок, где были дверцы, оказалась лучшим местом для секретной коробки: там мама хранила фотоальбомы и Эстонскую Энеи… Энцю… словом, те книги, которые нельзя было показывать чужим. Дядька в чёрном пальто хотя и скинул все эти толстенные тома в синих переплётах на пол, но ему, наверное, неохота была их перелистывать. Эти книги маме почему-то велели уничтожить, когда она ещё была директором школы, но её сердце не разрешило ей это сделать — она только вырезала первую страницу, где была подпись президента Пятса. «Ты этого не видела», — сказала мне мама, когда скомкала эти страницы и бросила в печь.

Мармеладная коробка хорошо поместилась между этими Эстонскими Энтсю… или как там их называли, но за ними я вдруг нашла… мешочек с медалями таты! Интересно, откуда у мешочка взялись ноги, чтобы перебраться из шкафа для одежды в книжный?

Медали были такие красивые, что было невозможно так просто положить их обратно за книги, и ведь ничего с ними не случится от того, что я немножко с ними поиграю!

Я отнесла мешочек со всем содержимым в спальню и разложила то, что в нём было, — медали, ложки и другие серебряные вещички — на маминой-папиной кровати. Одна большая золотая медаль была по игре матерью-козой, а другие — её козлятами. Ложка для сахара, напоминавшая совок, очень годилась быть серым волком: в неё потом можно положить большие крупинки соли и играть, что это камни, которыми коза-мать наполнила волку брюхо. Охотником стал нож для масла — его золотое лезвие сияло особенно ярко, оно было совсем новое, насколько я знала, этот нож ещё ни разу на стол не клали. Самым маленьким козлёнком стала одна медаль с сине-чёрно-белой ленточкой. И даже подходящий часовой футляр для этого седьмого козлёночка имелся — внутри больших призовых настенных часов таты!

Эти часы были в деревянном шкафчике и громко и очень красиво тикали, но их надо было время от времени заводить, крутя специальный ключик. Эти часы больше стояли, а тата пользовался обычно будильником с серебристым куполом, который можно было завести и заставить звонить в определённое время. А призовые часы издавали через каждые полчаса громкий бой, и это даже иногда пугало по ночам. Я решила на время своей игры их все-таки завести, но это оказалось не так-то просто. В конце концов ключик влез в нужную дырку, по покрутить его у меня не хватило силы.

Большая золотая медаль хоть и кричала, вытирая глаза: «Где мои дорогие козлята?», но никто не отвечал: волк — сахарная ложка — уже проглотил маленькие награды — козлят — живьём и целиком и дрых под одеялом.

— Мамочка, я здесь, в шкафчике для часов! — ответила маленькая медаль высоким голосом Беэры Неэлус.

Но до счастливого конца сказки на сей раз не дошло, потому что снаружи послышался шум мотора автомобиля и скрип тормозов. Я выскочила в кухню и, глянув в окно, увидела угловатую тёмно-зелёную машину. Из неё вылез, держа портфель, чёрный дядька. Тот, самый противный, который назвал меня отродьем. Вместо чёрного пальто на нём была чёрная куртка, словно от пальто отпала нижняя часть. Мой живот и ноги со страху зачесались, я быстро шмыгнула в спальню и включила радио.

«Наши дети растут не для того, чтобы их посылать на смерть, ибо мы не хотим войны!» — пели Георг и Карл Отс. С ними было не так страшно.

Маленький розовый мраморный альбом

Сирка залаяла ещё до того, как в дверь стали стучать кулаком. У мамы для тех, кто стучал в дверь, было три ответа. Самый обычный был: «Войдите!», но если она была занята каким-то домашним делом или была непричёсана, она кричала: «Минуточку!». Но когда мама была в грустном или плохом настроении, она спрашивала: «Кто там?».

Я тоже крикнула: «Кто там?», хотя хорошо знала, что за дверью ждал противный чёрный дядька. Сказка кончилась: чёрные дядьки и вполовину не столь наивные, как серые волки, которые на вопрос козлят показывают свои лапы.

Я никогда не знала, заперта дверь или нет. Иногда, уходя утром в школу, тата оставлял меня взаперти, а иногда дверь оставалась незапертой. В это утро ключ торчал в замочной скважине с внутренней стороны, значит, дверь не была заперта.

— Кто там? — крикнула я на всякий случай ещё раз, стараясь сделать голос очень сердитым.

Чёрный дядька даже не потрудился ответить, он просто вошёл, отпихнул ногой в сапоге гончую, которая лезла его обнюхивать, и уставился на меня, издевательски усмехаясь.

— Ну, настроение петь прошло, а?

Я набралась смелости и объявила:

— Ни мамы, ни папы нет дома!

Я, конечно, знала, что хороший ребёнок должен первым делом поздороваться со взрослым, но разве скажешь приветливо «Тере!» в ответ на издевательский вопрос!

Но дядьку больше и не интересовало моё настроение. Не обращая на меня внимания и не сказав мне ни слова, он направился в большую комнату. Я бросилась вслед за ним и снова крикнула:

[11] Дословный перевод с эстонского «Siin Tallinn!» аналогичен русскому «Говорит Таллинн!».

[12] Известные эстонские артисты-певцы 1950-1960-х годов.