— Что же мне делать… — прошептала Шурочка.
— А ты займись чем-нибудь.
Лучше бы он не произносил этой фразы. Если, до этого разговора, у Шурочки и была хоть какая-то надежда на Ва-дикову порядочность, то после этой фразы… После этой фразы — всё встало на свои места. И Шурочка терпела. Просто терпела за дозу, и всё. Правда, сил было всё меньше и меньше.
И, по-прежнему, не было иного выхода, кроме подвала.
И тогда, когда Шурочка более-менее могла жить, она частенько думала:
«А всё-таки хорошо, что я не вышла замуж за этого… толстого».
Нет, никто не был виноват. Никто же не знал, что толстый Вадик окажется садистом. На человеке же не написано, кто он. И как он будет вести себя, если вдруг победит.
Иногда Шурочка думала, что надо было лучше сразу идти в подвал. Чем вести такую жизнь, какую вела она с Вадиком. Но она уже не могла вырваться — даже в подвал.
Она жила теперь, как автомат. И была не в силах что-либо изменить.
К концу жизни с Вадиком Шурочка похудела килограммов на десять. Притом, что она и так была худа, можно было сказать, что от Шурочки осталась только кожа, да кости. Ела только тогда, когда могла, а могла — не часто.
Иногда она не могла ничего съесть в течение суток. Кажется, она и думать уже не могла. Только страх ломки, только желание уколоться.
И тогда Вадик ушёл.
— Ты мне надоела, — сказал он на прощанье. — Твои поганые кости слишком дорого мне обходятся. Ещё сдохнешь, а мне придётся отвечать.
Он вытащил из кармана чек и потряс им перед носом у Шурочки.
— Сейчас пойду, и выкину в унитаз, — и он усмехнулся, увидев, как Шурочку передёрнуло.
— Не хочешь? Тогда целуй мой ботинок. Целуй, целуй. На колени вставай.
Шурочка встала на колени. Это не она целовала ботинок. Нет. Это был кто-то другой. Ему было надо, и он целовал ботинок. Только и всего.
Вадик хлопнул дверью и ушёл, бросив чек на пол. Не вставая с колен, Шурочка подняла чек и поползла на кухню, за ложкой. Она укололась и упала на кухне, не в силах доползти до кровати.
Глава 27
Утром Шурочка смогла немного поесть и попить чаю. У неё оставалась тысяча с небольшим от родительских денег.
Ждать до вечера она не могла. Поэтому ей пришлось сделать над собой огромное усилие, собраться и поехать в то единственное место, которое у неё теперь оставалось.
Шурочка поехала в клуб. Вовчик был на месте.
— Хороша… — сказал Вовчик, посмотрев на Шурочку. — Краше в гроб кладут. На, ширнись. Только здесь.
Вовчик дал Шурочке чек и шприц. И Шурочка оказалась в знакомой ей подвальной комнате. Своя среди своих. Кто-то подвинулся и дал ей место. Уже никаких вопросов и сомнений не было у Шурочки. Перед тем, что ей пришлось вытерпеть, и перед тем, что могло её ожидать, всё померкло.
И не отвратительный подвал, а место спасения было перед ней. Всё в мире относительно… А человек — странное создание. Если бы сказал кто-нибудь Шурочке год назад, чем всё закончится, она бы прогнала того человека и не поверила бы ему.
А ведь если вдуматься, то так оно и было… Не было и намёка — год назад.
Шурочке дали передохнуть, дня три-четыре. Дали даже немного денег, чтобы она ела. Здесь же, в кафе наверху. И вовремя давали дозу.
За время жизни с Вадиком доза у Шурочки не выросла. Ей надо было не так уж много — грамма полтора, а можно было и один, но только каждый день, чтобы не ломало. Не ломало!
Ей и во сне снилось, что её ломает. Шурочка вздрагивала и просыпалась.
Вовчик вызвал её на пятый день, и представил какой-то толстой «мадаме».