— Ага, так ты признаешься!
— Я ни в чем не признаюсь. Но я хочу знать, почему вы поставили такое условие.
Форстетнер, наконец, выпустил рубашку.
Отвернулся и что-то пробормотал.
— Что?
Форстетнер произнес немного громче:
— Я не хочу быть смешным.
Андрасси, удивленный, остановился. В голосе Форстетнера, в выражении его лица было нечто, похожее на страдание, страдание жгучее, постыдное и умоляющее.
— Но Дуглас… — медленно начал Андрасси.
Форстетнер поднял глаза. В них по-прежнему сохранялось что-то вроде мольбы.
— Я не понимаю, как…
В коридоре послышались шаги. Раздался стук в дверь.
— Что там такое? — спросил Форстетнер, сразу же обретая свой обычный сварливый тон.
— Княгиня Сан-Джованни просит вас к телефону, синьор.
— Иду, иду.
Страдание и мольба исчезли. Остался маленький старик с выражением ребяческого удовлетворения на лице.
— Вот видишь, княгиня… — сказал он, обращаясь к Андрасси.
А что, собственно, он должен был видеть? Держа руку на ручке двери, Форстетнер еще раз обернулся. Лицо его опять стало злым, и он проговорил, глядя в землю:
— Наш договор, может быть, и абсурден, но это договор. Ты был волен не соглашаться.
— Я был волен? В концентрационном лагере?
— Ты мне дал обещание. Я требую, чтобы ты выполнял его.
Он открыл дверь.
— Эти маленькие славные дамочки, — пробормотал он. — Эти грязные маленькие славные дамочки. Выставят тебя на смех и все. А заодно и меня тоже.
Ночь.
Их губы, наконец, разъединились.
— Я люблю тебя, — сказала Сандра.
Андрасси наклонился, прижался губами к ее шее. Ее голова была откинута назад, и шея ее была твердой и напряженной. Андрасси слегка прикусил ее. Она издала тихий стон и еще сильнее повернула голову в сторону. Андрасси нежно покусывал ее все дальше и дальше, почти в самый затылок, в то место, где начинаются волосы.
— Как хорошо, — сказала она. — Еще.
Он стал покусывать сильнее. Тело Сандры под его телом напрягалось, напрягалось. Затылок то уходил, то возвращался.
— Сандра.