– Нет, – несколько растерянно сказал Ваня. – Я с нею давно не виделся. А Феничка сказала, чтобы я ждал их у памятника Пушкину. Я с одиннадцати жду. А почему вы спрашиваете?
– Нету ее нигде, – растерянно сказал Роман Трифонович. – С утра никто не видел…
Распахнулась дверь, и в малую гостиную без доклада вошел Василий Иванович в пыльных брюках, пыльном пиджаке.
– Надя в больнице Пирогова, – сказал он. – В хирургическом отделении. Передал с рук на руки старшему врачу Чернышеву Степану Петровичу.
– Жива?.. – сдавленно и почему-то очень тихо спросил Хомяков.
– Без сознания. – Немирович-Данченко рухнул в кресло. – Врач просил Варю приехать, кое-что привезти. Список я ей вручил, помчалась переодеваться. Дай закурить, Роман.
Роман Трифонович бросил на стол золотой портсигар и быстро вышел. Василий Иванович достал сигару, прикурил. Посмотрел на замершего, побелевшего, как простыня, Каляева, сказал резко:
– Сядь! Не маячь перед глазами.
Ваня послушно сел напротив, не отрывая взгляда от хмурого усталого корреспондента. Василий Иванович курил сигару как папиросу, по всей вероятности даже не замечая, что он курит.
– Это вы ее нашли? – робко спросил Каляев.
– Что?.. Да.
– В больнице?
– Нет.
Бесшумно вошел Евстафий Селиверстович:
– Роман Трифонович и Варвара Ивановна уехали. Просили их обождать.
– Вели водки подать да чего-нибудь перекусить.
Зализо молча поклонился и вышел.
– В куске балаганного брезента, – вдруг сказал Василий Иванович. – А больницы переполнены, раненые в коридорах лежат. Символ какой-то, что ли? Знамение?..
– Прошу, – сказал дворецкий, открыв двери, ведущие в буфетную.
В буфетной на столе уже стояли холодные закуски и графин водки. Они сели, и Зализо сам наполнил рюмки, поскольку ни буфетчика, ни кого-либо из прислуги не было.
– Принеси рюмку и налей себе, – хмуро сказал Немирович-Данченко.
– Я на службе, Василий Иванович, – с достоинством отказался Евстафий Селиверстович.
– Ты на службе, а Надежда – при смерти!
Зализо послушно принес такую же рюмку. Корреспондент лично наполнил ее и встал. И молчал. И остальные тоже встали и тоже молчали.
– Господи, не верил я в Тебя, как должно, в гордыне своей и суете! – с надрывом выкрикнул вдруг Василий Иванович. – Но если Ты есть, Господи, не допусти! Не допусти, Господи, гибели ее. Лучше нас, нас троих порази громом своим, не ее!..
Одним махом опрокинул рюмку, рухнул в кресло, закрыл лицо ладонями. И Зализо с Каляевым выпили до дна водку и тоже молчали. Потом Василий Иванович отер лицо, вздохнул:
– Простите и за театральность, и за экстаз. Только я ее на руках вез, ухом к груди припав, а сердечка ее так и не услышал. А теперь слушайте, как нашел, мне выговориться надо, а то изнутри разорвет. И ты не уходи, Евстафий.
Он не мог рассказывать без подробностей, потому что подробности тоже рвали душу его. Но говорил живо и емко, кончив тем, как гнал лихача по Москве, держа в объятьях маленькое, почти невесомое тело, завернутое в балаганный лоскут.
– А больницы переполнены, не берут нигде. А если берут, так разве что в коридор. Слава Богу, в Пироговке палату нашел. Ешь, Ваня, ешь. Из белого в красного превратился, а есть надо. И мне надо, хотя не хочется. – Немирович-Данченко наполнил рюмки. – За то, чтобы верить. Верить. Всегда, чтобы верить даже в то, во что уж и не верится.
– Простите, господа, – тихо сказал Евстафий Селиверстович и вышел.