Иерусалим: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

   — Мыш, я хочу, чтобы ты исповедал меня.

Стефан поднял голову, мгновенно забыв о собственных мыслях. Он не раз уже исповедовался перед братьями по Храму, но сам ни разу не принимал исповеди; теперь он лихорадочно вспоминал вторую часть обряда.

   — Говори, — сказал он.

Раннульф поднял между ними руку, устремив неподвижный взгляд в никуда. Стефан опустил глаза в землю.

   — Прости меня, Иисусе, ибо я согрешил, — наконец сказал Раннульф — и смолк. Стефан ждал, озадаченный; Раннульф молчал так долго, что, казалось, уснул.

Наконец он заговорил снова:

   — Есть одна женщина.

   — В Дамаске? — вырвалось у Стефана, и он, вопреки обряду, едва не взглянул на Раннульфа.

   — Нет. В Иерусалиме. Я ни разу не коснулся её. Но я хочу её. Я вижу её во сне. Я всё время думаю о ней. Я люблю её, — напряжённо добавил он.

Стефан в темноте смотрел на собственные руки.

   — Ты раскаиваешься? — спросил он то, что полагалось спросить по обряду.

   — Нет, — сказал Раннульф.

   — Отпустить тебе грехи?

Стефан вспомнил вдруг, как Раннульф по дороге в Дамаск отказался служить мессу и принимать причастие, — и понял, какой услышит ответ.

   — Нет, — повторил Раннульф.

Стефан взял его за руку. Пальцы норманна сомкнулись на его ладони. Оба молчали. Стефан стал было гадать, кто эта женщина, но почти сразу отступился. Так они сидели, покуда не взошло солнце и не проснулись их спутники.

ГЛАВА 20

Город Аскалон, размышляла Сибилла, похож на пресловутую овцу из басни, что жиреет, обитая меж двумя стаями волков. Положив руки на перила террасы, она сверху вниз глядела на окрестности города. На западе, насколько хватало глаз, раскинулось море, темневшее синевой ближе к тем местам, где начинается небо; подбегая ближе к Аскалону, волны бледнели, обретали прозрачную зелень китайского камня нефрита, а затем превращались в белоснежную пену, что накатывалась на пляжи неутомимым, неистовым прибоем, грызя и терзая берег, словно волчья стая.

Да и сам берег вздымался белыми волнами — песчаными волнами пустыни, что стремилась сюда с юга вместе с обжигающим дыханием Аравии. Южные ветры, бесплодные и беспощадные, завывали меж пустынных дюн, словно волки.

Между дюнами и прибоем подымал свои башни Аскалон. Столетиями городу приходилось отступать, а потому к югу и к западу его прежние границы были отмечены рухнувшими стенами, огромными плитами покрытого штукатуркой камня, что вставали, кренясь, на прибрежной равнине, словно вздёрнутые плечи великана. Остатки стен были погребены в песках, их омывало море, ветер источил их до гранитного остова. Однако наступление пустыни творило на берегу пляжи, на которых и рос город, а дыхание моря охлаждало нестерпимый пустынный жар; и на стыке двух враждебных стихий Аскалон процветал.

Город теснился вокруг бесчисленных своих колодцев и источников. Под лепечущими кронами пальм, на крикливых базарах, на многолюдных улицах, где люди жили и трудились так, как привыкли со времён Авраама и Исаака. Дома их были сложены из камня, помнившего ещё дни Рима; просторные общественные бани были украшены мозаиками, представлявшими сцены из жизни Александра Великого. Жители Аскалона говорили на языке, который копил иностранные слова, как торговец копит иностранные товары, и на базарах Аскалона встречались все народы и расы: чёрный как смоль абиссинец жарко торговался с рыжеволосым купцом-черкесом или узкоглазым желтокожим человечком в шёлковой шапочке.

Этот город, размышляла Сибилла, умел выживать за счёт противоположностей и извлекать выгоду из раздоров. Она всегда любила его больше всех других городов Святой Земли. Теперь он казался ей проповедью о её собственной судьбе.

Сегодня судьба её была темна и неопределённа. Она оторвала взгляд от города и повернулась к человеку, стоявшему рядом с ней на террасе.

   — Что сказал тебе мой брат?

Патриарх Иерусалимский был из числа прихлебал её матери. Звали его Гераклий, но заглазно весь двор именовал его Монтаржан, то есть «Гора Серебра», потому что всё, чего он ни касался, обращалось в деньги. Он был безупречно сложен, благоухал чистотой и благовониями, в безукоризненном богатом наряде, с расчёсанной и подстриженной бородой. И всегда улыбался.

   — Увы, дитя моё, — сказал он, — король не позволяет даже упоминать твоё имя.

Сибилла видела, какое удовольствие доставляет ему говорить это. Она прямо и твёрдо взглянула на патриарха.

   — Я надеюсь, ты так легко не отступился?

   — Моя дорогая, я был весьма настойчив.

   — Благодарю, святой отец, — сказала Сибилла и отвернулась, но от патриарха не так-то легко было отделаться; он высказал ей ещё не все дурные новости.