Чудаки с Улики. Зимние птицы: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Печка постепенно прогорала, и малиновый жар на трубе, изредка посверкивая, тускнел. Милешкины насытились, до глаз измазав физиономии сажей, напились чаю, пахнущего снегом, и сделались неразговорчивыми, вялыми. Мишутка склонился на фуфайку матери и задремал, улыбаясь чему-то во сне; клевал носом на лавке и семилетний Петруша. Старшие тоже осоловели. Людмила нехотя сказала, что пора собираться домой; скоро закатится солнце. Ребята, с ленцой одеваясь, будили Мишутку. Того совсем разморило; мать застегивала на его пальто пуговицы, а он и не открывал глаза.

Подернулись пеплом угли, Людмила отгребла от печки подальше сор, задула фонарь, и ребята вышли на ослепительно яркий холодный свет.

Людмила бежала, представляя из себя Сивку-Бурку, везла на салазках кучу-малу ребятишек.

Быстро темнело. Сквозь пасмурность неба светило полукружье месяца, мерцала узкая дорога. Останавливаясь и переводя дыхание, Милешкины слышали, как по релкам скакали косули, пощелкивая копытами в такт потрескиванию деревьев.

Далеко впереди загорелось окнами село, до щекотки в ноздрях запахло печным дымом. Только изба Милешкиных стояла темной. Людмила побрела в тальники, трещала там сучьями, вырывая из снега и ломая сушняк на дрова. Василек плыл по следу матери, выволакивая на дорогу палки. Набрали полные салазки тальника, увязали веревкой и подались домой. Сухие ветки, волочась, громко шумели.

От электрического света Васильку показалось в избе очень холодно и неприкаянно, куда лучше в омшанике и на зимней речке. За перегородкой, среди большой комнаты, квадратный стол, на столе школьные учебники, вдоль стен четыре кровати, несколько стульев — вот и все убранство избы. Мишутка кое-как вскарабкался на кровать, прямо в пальто, и притих, в изнеможении раскинув руки; рядом с ним свалился и Петруша. Старшие с неприязнью посматривали на ворох учебников.

Василек посидел на скамье и сказал тоном взрослого мужчины:

— Пойду маме Миле помогу дров нарубить. А ты, Люсямна, в чайник воды налей; работать за нас некому, — Стуча обмерзшими валенками, мальчуган вышел за дверь.

Людмила рубила только что привезенный сушняк. У Милешкиных что с плеч, то и в печь. Возле каждого двора стены березовых и лиственных поленниц, а в ограде Милешкиных валялось несколько сучковатых чурок, к которым не единожды подступали с зазубренным топором Людмила и Василек. Милешкины каждую зиму сжигали дотла жерди городьбы и весной снова загораживали свой огород.

В каждом доме был глава семейства, хоть пьяница, лентяй, а все-таки мужчина, худо ли бедно, однако дров на зиму он запасал: самый никудышный мужичонка не станет позориться, сжигая изгородь. В доме Милешкиных хозяин появлялся годом да родом. Людмила числилась замужем, и дети имели законного отца, но отец странствовал в экспедициях по сопкам. В эту зиму, писал, изыскивает путь для Байкало-Амурской магистрали в Баджальских горах. Заглядывал в родное семейство сам Милешкин нарядным. Сиживал со стариками, наплетая им с три короба про полезные ископаемые в тайге, распаливал в дедах напрасную тягу к странствиям и, не успев научиться отличать Петрушу от Мишутки, опять увеивался в далекую экспедицию.

Потому-то Людмила и тягала на себе тальник и жгла изгородь.

Пока разгоралась печка, Василек и Люсямна тоже уснули. Людмила поужинала супом и засиделась за столом одна. Думала, что надо бы посмотреть склад, где она числится сторожем. Склад за огородом, но ее разморило от тепла и усталости, так бы и сидела не двигаясь. На дворе морозная мгла, деревня спит, только изредка брешут пугливые собаки. Отодвинув от себя тарелку и плетеную хлебницу, Людмила положила руки на стол, на руки — тяжелую голову. Загорись в эту минуту колхозный склад, она, наверно, не нашла бы сил подняться. Образ мужа то появлялся в ее сознании, то, как в тумане, исчезал. Ни обиды, ни зла не было теперь у Людмилы на Милешкина.

Школьницей Люда и минуты не тратила перед зеркалом. Утром, проснувшись, плескала несколько пригоршней холодной воды на лицо, и в карих, всегда удивленных глазах сна как не бывало. Щеки пылали, губы и того ярче; темные волосы, вьющиеся у висков и над высоким лбом — длинные, небрежно связывала на затылке попавшейся под руку тесемкой или прядкой волос — и уже девушка загляденье!

С детства росла вольной птицей Людмила. Родители не шибко старались, чтоб их «доча» прилежно училась, говаривали: «Знание от ума. Сколько в тебе ума положено, на столько и потянешь в школе, а строгостью и битьем ума не прибавишь — последнее загубишь. И много ли надо требовать науки от девчонки? Могла бы своих ребятишек потом пересчитать, с нее и хватит». Нравилась Людмиле литература, история и география — получала пятерки, математику тянула на три вперемежку с двойками.

Весной, когда речка Улика разъедала лед, начинали зеленеть бугорки и солнце грело так ласково, что в избу не хотелось заходить, Люда вовсе отбивалась от школы. Бывало, идет утром на уроки и не заметит, как очутится на речке. Очарованная перелетом и пением птиц, просиживала до полудня на берегу, не сводя блестящих, мечтательных глаз с тихого течения воды.

Женихов Людмиле не надо было искать: вокруг нее всегда хороводились свои парни, навяливали дружбу и любовь командировочные. Ухаживали за ней молчуны с твердым характером, непьющие, некурящие, грамотные. Родители дали совет дочери: «Иди за Тимку Милешкина. Сундуков с шелком и бархатом он тебе не припасет, зато характером легкий и тебя, ветреную, поедом не заест. Придешь в полночь — не набросится с кулаками, проспишь до обеда — только порадуется. Не задушит Милешкин в тебе веселую душу, не оборвет перья-крылышки, чего еще надо для счастья? Но и сам будет вольным Тимка. Может век с тобой прожить, не вылазя за порог избы, а может и сразу после свадьбы укатить в неведомые края, откуда ты никакими крючками не выдернешь его».

Как предсказывали старики, так и вышло.

Вздрогнув, Людмила проснулась. Радио не бормотало, свет не горел, только дружно посапывали ребята. Значит, уже за полночь. Она зажгла керосиновую лампу, закрыла трубу печки, раздела детей, вялых и тяжелых, уложила их в постели и, бодрая от короткого сна, надела полушубок и вышла на улицу.

Ни огонька, ни звука в деревне. Месяц выпростался из хмари облаков и обливал желтоватым светом огороды и улицы. Шла Людмила к складу через свой огород по широкой, укатанной автомобилями дороге и равнодушно думала, что земли пропало добрых соток пять.

С каких-то пор навадились шоферы ездить к складу через огород, напрямую. Ругалась с шоферами Людмила, да что толку. Отшучивались, отсмеивались водители — что им слова женщины! Другое дело, если б мужчина поговорил с ними.

«Ему не надо, — на пути к складу думала Милешкина о муже, — ему до фени». Шла она караулить склад с пустыми руками, безо всякого оружия. Года два назад, в день назначения Людмилы сторожем, дали ей колхозный дробовик. Ребятишки с ружьем распорядились по-своему: вывинтили винты, повытаскивали пружины, из ствола смастерили дальнобойную брызгалку. И безоружной Людмила никого не боялась. Кому на нее нападать? В деревне все свои. И склад никогда не зорили, даже, говорят старики, в войну не грабили. Людмила не могла понять, зачем караулить амбар среди своих-то людей.

— Положен сторож, — сказал председатель колхоза, — ну и сторожи.

Людмила присела на ступеньку, выщербленную, как лодка, сапогами, мешками, бочками, ящиками. На замок и не взглянула. Спать не хотела. Грусть не покидала ее.

Приятно было Людмиле воспоминание о дружбе с Милешкиным, первый год замужества, проводы в армию… Она думала о своем муже так, словно давно потеряла его, остались одни воспоминания. Сейчас ей хотелось, чтоб Тимофей оказался рядом, не взвинченным и ершистым, а приветливым, ласковым, каким, впрочем, он никогда с Людмилой не бывал. Она могла до утра просидеть на ступеньке склада, спрятав руки в теплые рукава полушубка, и думать о прошлом.

Резерв председателя

Свинарка Матрена с утра пораньше явилась к Милешкиным. У Милешкиных пыль столбом! По кухне разбросаны доски и щепки. От ударов топора и молотка бренчали и подпрыгивали на столе тарелки. Людмила, натуго повязанная газовой косынкой, ползала на коленях по стружкам. Вокруг нее чертенятами вертелись взъерошенные ребятишки.

— Что такое мастерите? — с недовольством спросила гостья.

Милешкиным было не до Матрены. Они делали самокат на трех коньках-«снегурочках» — два конька сзади, один впереди. Работа подходила к концу — осталось закрепить руль, и можно испытывать самокат.

Не дождавшись приглашения пройти и сесть, гостья смахнула, опилки с табуретки, придвинула ее к порогу и чинно опустилась, подобрав под себя ноги, чтобы удальцы не огрели доской или топором. Сидела Матрена и осуждала про себя Милешкиных: «Вот у кого пташья жизнь — ни кола ни двора. Проснулся — полетел, что бог подаст, поклевал и целый день развлекайся детскими забавами…» Вслух сказала:

— Смех да и только с тобой, Люда. Самокаты мастеришь…