Рывками он протолкнул лестницу еще на полметра вверх. Но она становилась все тяжелее и тяжелее, и управлять ею делалось все труднее. Труднее, чем старой доской для серфинга. Это было как метание палицы. А может, как прыжок с шестом, когда вдруг застреваешь в воздухе на полпути до земли.
Мейми на башне. Она размахивает белым платочком и кричит: «Помогите! Помогите!»
«Чтоб тебе пусто было, Мейми ван Сенден. Сама залезла, сама и слезай. Придется тебе прыгать. Не могу я так высоко забраться».
Он рухнул на землю у основания лестницы, тело пылало, его била дрожь, глаза заливал пот.
Зазвонил телефон. Казалось, он звонил где-то за километр от дома. Звон телефона мешался с грохотом у него в голове. «О, Боже!» — тяжело выдохнул он. Пошатываясь, встал на ноги и, спотыкаясь, стал подниматься по ступенькам веранды.
— Все в порядке! — вопил он. — Иду я! Иду. Да заткнись ты.
Телефон стоял в общей комнате на низеньком столике у камина. Он захлебывался от нетерпения.
— Джон, Джон! Где ты, Джон?
— Да здесь я.
— Почему ты так задыхаешься?
— Кто это задыхается?
— Ты очень долго не отвечал. Разве я не велела тебе не уходить? Вот ты и задыхаешься. Тебе пришлось бежать.
— Послушай, мам. Конечно, мне пришлось бежать. Я был в конце сада.
— Ты же знаешь, что тебе нельзя бегать. Надо было идти.
— Тогда тебе пришлось бы еще дольше ждать.
— Булочник приезжал?
— Ну да, мам, приезжал.
— Ты купил булочки?
— Нет…
— Почему нет?
— Забыл.
— Забыл о своем желудке? Что ты задумал, Джон? Ведь ты что-то затеял, да?
— Да брось ты, мам.
— Может, там у тебя этот Перси Маллен?
— Никого тут нет.
— У вас дождь?
— Дождь? Никакого дождя.
— В городе дождь. Ты промок или еще что случилось?
— У нас солнце, мам. И никакого дождя.
— На веревке остались твои школьные брюки. Лучше сними их и занеси в дом, а то они никогда не высохнут.