Энгус: первый воин: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

— Знаешь, Энгус, — сказал он, — я был почти такой же, как ты, когда пришел с твоим отцом в землю скоттов. То был мой первый поход, и мне никогда не забыть, как я в первый раз убил человека. Поначалу он дрался как дикий зверь, но потом сдался как олень, и умер как ягненок. Я хочу научить тебя некой магии, Энгус: стань со своим мечом единым телом, пообещай ему, что ты непременно накормишь его мясом врага, и обратись к воронам Фрейи, богини смерти. Они сами поведут твое оружие, насыщая его жажду крови.

Слова Сагарта сняли груз с моей души, который образовался после слов Хагарта, они воодушевили меня, словно кружка эля. Я был частью войска. Эти люди, что сидели вокруг, точили оружие и готовились к битве, стали моими товарищами по оружию, друзьями, с которыми мы будем сражаться бок о бок. Многие из них пробовали отточенность стали прямо на себе, нанося глубокие порезы, а потом лизали свою кровь. Кое-кто уже затянул боевой клич — звуки, которые должны ослабить врага, теряющего голову от страха. В порыве восторга я поднял свой топор высоко в воздух и, еще не умея и не зная как, завизжал, словно звук этот шел из самой глубины моего существа. Этот крик заставил замолчать других воинов по соседству, а отец повернулся ко мне с улыбкой на губах. Это был мой собственный боевой клич, рожденный прямо сейчас из недр моей души и тела, и с этого момента я уже знал, что он и дальше будет разноситься над полем битвы, покрывая меня неувядаемой славой. Я Энгус, сын Морского Волка, склоняющий голову лишь перед богами.

Трое разведчиков вернулись с известиями уже ближе к вечеру. Им удалось поймать англа, и все бросились расспрашивать его. Разведчики рассказали, что поселение расположено на небольшом островке, со всех сторон окруженном болотом. Не зная обходных путей, они побоялись попасть в трясину и не смогли подойти к поселению близко. Поэтому они не узнали точного количества воинов, с которыми предстояло сразиться. Но неподалеку в лесу они заметили след охотника и решили пойти по нему, чтобы поймать пленного. Это было крайне необходимо — иметь под рукой человека, который смог бы провести нас через топь. Сагарт, знавший язык англов, начал допрашивать пленника. Я стоял неподалеку и понимал почти все, поскольку язык отца, который я знал не хуже материнского, был очень похож на язык англов. Пленнику приставили к горлу наконечник стрелы, руки связали за спиной и поставили на колени, после чего он признался, что деревню защищает фюрд — резервное войско, составляющее никак не больше девяноста человек. Сагарт пообещал пленному, что, если он не лжет, будет спасен, и смерть ему заменят рабством. Но если он лжет, то его наградой станет «кровавый орел». Услышав это обещание, пленник судорожно сглотнул (стрела оцарапала ему горло), и он обмочился, дико оглядываясь вокруг.

— Это правда… Правда… — зарыдал он в отчаянии, слезы текли у него ручьем, застилая глаза, и он беспомощно вертел головой, словно стараясь разглядеть сквозь их пелену своих мучителей.

Меня вдруг охватило чувство сострадания и гнева к этому пленнику, что противоречило тому военному настрою, который я вырастил в себе, занимаясь подготовкой оружия вместе с остальными воинами. Почему-то мне вспомнилась мать. Она, как и все люди ее клана, всегда умела противостоять ярости и жестокостям норвежцев. Несчастная фигура охотника, окруженного кровожадными воинами, которые, словно волки, трусливо крадучись, выследили его в родном лесу, вдруг затмила мое сознание. Я вдруг ощутил себя совершенно неуверенным, и два чувства, страх и горечь, поднялись в моей душе, подобно двум бесплотным теням. А время битвы неумолимо приближалось…

Облака затенили мягкий свет молодой луны, скрывая и все наши действия. Вот уже шестьдесят пять воинов, прибывших первыми на пяти кораблях, достигли устья реки Оуэн, другие сорок пять маршем двигались к поселению англов. Остальные же, в основном молодежь и два старика, одним из которых был скальд Браги, остались в лагере сторожить оставшиеся суда. Морской Волк, разумеется, шел впереди вместе с Хагартом и Сагартом, а те вели связанного пленника. Мы шли в тишине, сообщась друг с другом только с помощью определенных знаков. Воздух, казалось, сейчас разразится молниями, призванными железом нашего оружия. Мы, воины, отчетливо чувствовали жар валькирий, незримо носящихся среди наших рядов. У нескольких человек были кольчуги, и в них они были неуязвимы почти так же, как наши драккары. Но такое вооружение мог позволить себе далеко не каждый, и большинству приходилось полагаться лишь на свои собственные силы и умения. И я, так гордившийся своим оружием, вдруг несколько смутился от того, что, будучи таким неопытным воином, обладаю столь совершенной экипировкой. У меня был шлем, защищавший также глаза и нос, отделанный бронзовыми пластинами деревянный щит, на котором с большим мастерством была вырезана картина, представлявшая Сигурда в тот момент, когда он сражается с драконом Фафниром. Был и кинжал, которым мой дед по материнской линии Лайэм МакЛахлан убил дикого вепря по кличке Железный Клык. Был и обоюдоострый топор. С таким оружием я чувствовал себя непобедимым. Лезвия станут моей душой, и моя сила удовлетворит их жажду побед. На топоре был вырезан сложный и тонкий рисунок, очень характерный для племени моего отца: обе стороны лезвия украшала гравировка, изображавшая бога Тора в виде священного молота Мьоллнира — разрушителя. Этот молот тоже должен был охранять меня и придавать мне мужество.

Неожиданно мы остановились. Морской Волк молча указал куда-то вперед, и все увидели, что впереди лежит маленькая деревенька. Казалось, она плавала в тумане, поднимавшемся над окружавшим ее болотом. Сагарт дернул за веревку, туго охватывавшую шею пленника, тот грохнулся на колени и прошептал что-то на ухо воину. Основательно пнув англа под ребра, Сагарт снова дернул веревку, на этот раз поднимая несчастного, и толкнул его в направлении деревни. Все в полном молчании двинулись за проводником. Главное заключалось в том, чтобы не провалиться в страшные черные омуты, дымившиеся вокруг. Сагарт вел пленника по-прежнему на веревке, позволяя делать совсем небольшие шаги из-за опасения, что тот выкинет какой-нибудь трюк и заведет нас в самую трясину вместо ожидаемой деревни. Таким образом мы добирались до ограды поселения очень долго. Вокруг стояла мертвая тишина. За частоколом горело несколько факелов, отбрасывавших пляшущие тени на кроны стоявших рядом деревьев. Не было видно никакой охраны, хотя, как утверждали разведчики, она здесь имелась. Но стоявшая вокруг тишина говорила о том, что нападения нашего никто не ждет. Морской Волк внимательно изучил ограду по всей его длине и тихо произнес:

— Хагарт, Сагарт, Ротгер, Хакон, Энгус и я, люди из Кайта, начнут атаку на ограду здесь, на левом фланге. Остальные отойдут к воротам и будут ждать, пока мы не откроем их изнутри.

— Я тоже хочу штурмовать деревню с вами, — заупрямился Ларс, берсеркер из Вестфолда.

— Отлично, — согласился Волк, — но только не надо действовать сгоряча и рубить все подряд. Англы всегда сражаются очень организованно, и мы тоже должны нападать группой. В противном случае нам грозит поражение. Сдержанная храбрость не равна глупости.

Глаза Ларса вспыхнули злобой.

— Что ж, Морской Волк, Хладнокровный, пока что я вымешу всю ненависть, что питаю к тебе, на англах, — прорычал он с негодованием и в мгновение ока выхватил меч, чего никто не ожидал. Затем одним-единственным точным ударом перерезал горло пленнику, которого Сагарт крепко держал на веревке. После этого берсеркер обнажил в улыбке свои желтые зубы, а все возбужденно уставились на пленника, умиравшего в страшных конвульсиях. Он хрипел и стонал, и Сагарту пришлось добить его, чтобы шумом не привлечь внимания англов. Воины же вокруг, подобно тому, как ярится от запаха крови волк, пришли в неистовство и возбужденно задвигались в предвкушении ожидаемого сражения. Морской Волк понял, что ждать дальше нельзя.

— По местам! — скомандовал он, однако негромко, чтобы его не услышали за ограждением.

И вот мы, люди Кайта и присоединившийся к нам Ларс, начали быстро карабкаться на ограду, пока остальные молча бежали к воротам. Как можно быстрее мы заарканили концы кольев веревками и одновременно все вместе начали штурм. Частокол был не очень высок, высотой примерно в два человеческих роста, и мы легко перебрались через него, благополучно спрыгнув на землю по ту сторону ограды. В то же мгновение мы увидели у внутренних ворот небольшой караул из шести человек. Они тоже нас заметили, и пятеро бросились к нам, а шестой помчался к воротам бить тревогу в большой колокол. Мы, все семеро, обрушились на подбежавших. Англы мгновенно выстроились в ряд и ловко бросили в нас единым движением свои копья. Два из них ударились о щит Ротгера, а один попал в Ларса, бежавшего впереди всех. Еще два потерялись где-то в темноте. Тогда англы подняли новые, гораздо более длинные копья, похожие на те, что мы используем при охоте на диких кабанов и медведей, и таким образом приготовились к защите от нашей неминуемой атаки. Тишина ушла, ночь взорвалась криками гнева, боли и страха, которыми загудел воздух. Три наших самых опытных воина быстро отразили вражеские копья своими щитами, и англы, так и не успев обнажить мечи, оказались безоружными. Именно тогда я и убил своего первого врага. Поначалу глаза его широко распахнулись от страха, потом в них отразилась боль от удара туда, где шея переходит в плечо, а когда валькирии взяли его душу, эти глаза затянулись дымной поволокой, и англ перестал существовать на этом свете. К нам уже бежала толпа, крича и размахивая топорами, окружая нас, как стая псов окружает свою добычу. Тогда воины во главе с отцом встали спина к спине, чтобы отразить нападение пробужденных сигналом тревоги англов, все прибывающих на подмогу своему караулу. Я же бросился к воротам, чтобы открыть их нашим, стоявшим по ту сторону ограждения. Единственным препятствием на пути оказался тот англ, что подавал сигнал тревоги. Он быстро метнул в меня копье, но я легко отразил этот удар. Тогда он обнажил меч и бросился на меня. Мы мчались навстречу друг другу, и в самый последний момент, прежде чем нам столкнуться, я, повинуясь какому-то инстинкту, резко бросился на землю, откатился и ударил противника снизу, сбив его с ног. Затем вскочил с быстротой молнии, но увидел, что англ каким-то образом тоже поднялся с мечом в руке и глядит на меня, как хищник на жертву. Но тут откуда-то появился Эсбьорн, разрубил англа и тем спас мне жизнь, ибо отразить удар ловкого противника я уже не успевал. Я поспешил к воротам и отомкнул их, впуская товарищей, которые сразу же хлынули внутрь и растеклись по деревеньке, как огонь распространяется по сухому валежнику. На каждого из нас приходилось не менее чем по два англа, но наш напор, умело вдохновляемый Ротгером, не давал им возможности выстроиться в боевом порядке. Эсбьорн получил ощутимый удар сзади, и глаза его начали затуманиваться смертной дымкой. Трудно было поверить, что мой любимый друг по играм и забавам уйдет из жизни таким молодым, — но он оказался в Валгалле гораздо раньше, чем кто-нибудь мог подумать.

Наш отряд продвигался вперед, словно лавина, мощным напором тесня оборону англов. Они были охвачены паникой и бессмысленно метались по всему поселку. Мы начали громить их, и было забавно смотреть, как превосходящий в численности враг позорно отступает. Я никогда раньше не видел ничего подобного и не слышал таких душераздирающих криков и стонов. Если бы командование принадлежало мне, то я, конечно, отпустил бы их всех, ибо наша победа и без того была совершенно явной. И только много позже я понял, что же произошло на самом деле. Мне нельзя было забывать, что мы находились на чужбине, а англы на родине, и они ушли бы в леса, откуда в самом скором времени им непременно подошла бы подмога. Многие были убиты при попытке бежать и остались лежать с нашими топорами в спинах. Другие начали сдаваться, опасаясь страшного наказания за слишком яростное сопротивление. Наши воины были охвачены настоящим военным безумием. Они врывались в дома и тащили прочь все, что могли найти ценного. Мужчин, которые пытались защищать своих дочерей и жен, просто-напросто убивали, но большинство женщин молча обнажали грудь, давая тем самым понять, что в обмен на жизнь готовы отдать свои тела. Но их мужей и братьев приканчивали копьями или же брали в плен. Это была ценнейшая добыча, ибо молодой и сильный раб стоил столько же, сколько пара пахотных волов. И в этот день или, вернее, в это раннее утро, в которое я убил моего первого противника, я потерял и своего первого лучшего друга.

Наши воины смеялись и глумились над поверженным противником, а потом пришло время подсчитать и свои потери. Но тогда я почти не думал о своем друге, столь безвременно ушедшем во дворцы Валгаллы. О, прости меня сейчас, мой большеротый приятель, с которым я мечтал состариться в битвах, а потом вместе вспоминать былое: он, как всегда преувеличивая, а я — недоверчиво посвистывая.

Я достаточно спокойно в первый раз разглядывал поле недавней битвы. Я видел молодые прекрасные лица, рослых женщин с золотыми волосами и радовался, что среди них волен выбрать себе любую рабыню. Отец настоятельно советовал мне обращаться с женщинами достойно, но я не находил в себе того похотливого жара, какой, как видно, сжигал многих моих товарищей. Могу сказать даже больше того: я испытывал некое смущение, видя, как крутятся мои боевые товарищи возле толпы женщин, хватая их так, словно никогда не вели себя с противоположным полом уважительно. Казалось, они видели в них лишь грубых животных. И тут взгляд мой уже в который раз упал на молодую женщину, скорее даже девушку, которая была ненамного старше меня. Высокая, с длинными темными волосами, она смотрела вокруг таинственным взглядом влажных глаз. Я сам нашел ее в одном большом доме в центре деревни и не позволил другим схватить ее. Теперь я взял ее за руку и повел прочь, пытаясь в этом хаосе найти какое-нибудь укромное местечко, где мог бы пообщаться с ней по-другому. Девушка была очень напугана и всячески пыталась ублажать меня. Но тут к нам подошел Морской Волк.

— Эй, Энгус, — сказал он, и тонкая улыбка, всегда заменявшая моему суровому и немногословному отцу смех, заиграла на его губах. — Возьми эту девушку в качестве проводника, чтобы она провела тебя через трясину, и сообщи Браги и остальным, что деревню мы взяли. А потом приведи всех наших сюда, да побыстрее.

Я с удовольствием выслушал приказание отца, ибо только за пределами деревни я мог бы, наконец, спокойно побыть наедине со своей рабыней. Крепко обхватив ее за талию, чтобы она не вырвалась или не столкнула меня в трясину, я пошел со своей пленницей по болоту. Но все мои страхи оказались напрасными. Девушка была напугана так, что делала все, чтобы мы успешно добрались до берега. Над горизонтом загорелась розоватая заря, мягко убирая звезды и окутывая мир светом. Скоро болото осталось позади. Мы молчали всю дорогу, но теперь, оказавшись на твердой земле, я резко остановился, заглянул ей в глаза и страстно приник губами к ее рту, нежа рукой мягкие волосы… Потом я снова заглянул ей в глаза и увидел, что страх так еще и не покинул ее. Губы девушки дрожали, и, видя, что она так и не может успокоиться, я поцеловал ее еще раз. Это немного успокоило пленницу, и тогда я обнял ее как можно ласковее. Осбурга — так звали мою рабыню — оказалась совсем неопытной девушкой, никогда не знавшей мужчины. После долгих поцелуев и ласк, когда дрожь ее немного поунялась, она попыталась что-то сказать мне, но я не совсем понимал ее слова. Мне показалось — она просила меня защитить ее или что-то в этом роде. Я засмеялся и на языке отца, похожем на язык англов, ответил, что моя мать будет очень рада иметь при себе молодую и красивую рабыню для того, чтобы прясть шерсть, и что такая красивая женщина, как она, станет украшением любого дома. И не отпуская ее руки ни на мгновение, я пошел к берегу, где ждали меня Браги и остальные.

Солнце уже взошло и висело словно кровавый шар, рожденный земным лоном; его красные лучи все сильнее освещали мир вокруг нас, окончательно прогоняя темноту. Я чувствовал себя счастливым и могущественным. Я победил врагов, я получил Осбургу. И, вспомнив о моем друге Эсбьорне, пожелал ему славы и наслаждения в Валгалле.

Наконец, мы вышли на берег, и я сразу же подошел к Браги — похвастаться своей прекрасной добычей.

— Мы победили, Браги! Мы заняли деревню! — закричал я, как только его увидел, и побежал навстречу, не выпуская при этом своей рабыни.

Но скальд выслушал новости о победе с совершенным равнодушием и совсем невнимательно — рассказ об успехах своего ученика. Его глаза не отрываясь смотрели на горизонт, словно видели нечто, поднимающееся из золотого тумана над волнами. Едва взглянув на меня, он все продолжал смотреть на тени, плавающие в утреннем тумане. Я прищурился, пытаясь разобрать, что же так привлекло внимание Браги. И вот мало-помалу стал различать: над морем, подобно крыльям разноцветных птиц, летят поднятые паруса. Скоро горизонт заполнился кораблями, вынырнувшими из густого тумана. Никогда я еще не видел столько драккаров в одном месте! Это было подобно видению конца света. Крылатые драконы выбрасывались на незнакомый берег, изрыгая, словно свои внутренности, людей — пылающих яростью и гневом норманнов. И этим видением закончилось для меня то раннее утро моей первой битвы и первой победы: под слабыми лучами осеннего солнца к земле восточных англов приближалась великая армада, соединенный флот викингов, самый могущественный, который собирался когда-либо. Это были непобедимые воины Айвара Бесхребетного.

Глава третья

Хладнокровный

Из первого корабля на берег вышли три самых известных скальда — Сигтруггр, Струбьорн и Торальдр, которые всегда сопровождали конунга и создавали песни, достойные его славы.

Затем появился король и господин Уппсалы, всей Скании, господин Хибернии, завоеватель Эрина, правитель Германии и Ютландии, грядущий хозяин Британии, наш король Ингвар Рагнарссон.

Ингвар Рагнарссон, или Айвар Бесхребетный, как он иначе назывался, обязанный своей славой в первую очередь тем, что в битвах оказывался недосягаемым для любого оружия, был человеком воистину необычным. И дело не в том, что он был очень высок или очень силен, а скорее в том, что долгий век воина являл всем его настойчивость и неукротимый боевой дух. В своем возрасте он вместо того, чтобы спокойно почивать на лаврах и предоставить непосредственное ведение боевых действий молодым командирам, все еще получал наслаждение от боя, причем наслаждение не меньшее, чем от преданности своих ярлов. Для своего возраста он был очень могуч. Однако самое главное его достоинство заключалось не в силе, а в том, что видели датчане в его глазах. А в глазах его сверкала мудрость змеи — ум жестокий и одновременно мужественный, который пугал всех, кто отваживался заглянуть в них. И я сразу почувствовал, что, хотя мы все тоже являемся кровными норманнами и обладаем немалым мужеством, смотреть в глаза конунгу не следует ни при каких условиях.

Айвар создал себе имя на завоеваниях в Эрине и Ольстере. Скупость сделала его настоящим викингом — всегда жадным до любой добычи, до любого грабежа. Он был известен как великий стратег, что потом не раз подтвердилось во время нашей кампании. Но, несмотря на все достоинства Айвара, эти змеиные глаза внушили мне ощущение, что им нельзя, невозможно верить, с самой первой секунды. Он очень отличался от моего отца и от других норвежцев, с которыми мне прежде приходилось сталкиваться. Те появлялись в Кайте, строили там поселения, привозили с собой семьи или брали в жены местных женщин. Изобильная земля давала им возможность прекратить заниматься пиратством, и в конце концов они привыкали к мирным обычаям скоттов. А многие из тех, что женились на женщинах скоттов, и вообще перенимали их миролюбивую веру.

Люди, которых Айвар привел с собой из Эйре, тоже по большей части оставили обычаи своих предков. Но в отличие от тех норвежцев, что осели в Кайте, начав обрабатывать землю и занявшись рыболовством или торговлей вместо пиратства, норвежцы Айвара занимались исключительно и только последним. Обе группы считали, что ни на йоту не отступились от самой сути образа жизни норвежцев, но каждая из них придерживалась совершенно различных сторон культуры предков.

Корабли армады Айвара закрыли собой весь горизонт. Но больше всего меня поразило то, что многие из этих судов оказались лангрскипами — длинными посудинами, которые могли вместить более тридцати человек. Их борта были сплошной стеной щитов, по двадцать с каждого борта, а бушприт являл собой голову дракона, изукрашенную сценами резни грядущих врагов.