— Вы хотите сказать, что эти люди друг с другом незнакомы?
— Очевидно, нет, — ответствовал Оган. — Будь они знакомы, они, полагаю, нашли бы для этого более подходящее место.
Нишер стоял и пялился. Он понимал, что поступает невежливо, но ничего не мог с собой поделать. На него не обращали внимания. Он видел, как люди присматриваются друг к другу, проходя мимо, и кто-то улыбнется кому-то, а тот улыбнется в ответ, на мгновение они остановятся, и…
Нишер попытался задать одновременно два десятка вопросов.
— Поскольку вы у нас ненадолго, — перебил его Оган, — позвольте мне объяснить. Вы явились из эпохи сексуального подавления и агрессии. Окружающее представляется вам несдерживаемым развратом. А для нас это не более чем обычное выражение любви и солидарности.
— Так вы решили проблему секса! — воскликнул Нишер.
— Более-менее случайно, — признался Оган. — Мы пытались избавиться от войны, прежде чем перебьем друг друга окончательно. Но, чтобы избавиться от нее, мы вынуждены были убрать ее психологическую базу. А основным фактором, как показали исследования, являлась подавленная сексуальность. Как только этот факт стал общепризнанным и общеизвестным, мы провели референдум. Было решено, что для общего блага человеческой расы наши сексуальные повадки следует изменить, репрограммировать. Этим занялись — абсолютно добровольно — специальные клиники биологической инженерии. Отделенный от агрессии и собственнических инстинктов, секс стал для нас смесью искусства и общения.
Нишер хотел было спросить, как это повлияло на брак и семью, когда заметил, что его проводник улыбается симпатичной блондинке и даже бочком-бочком к ней подвигается.
— Эй, Оган! — воскликнул он. — Не оставляйте меня! Старик явно удивился.
— Друг мой, я не собирался исключать вас. Наоборот, я хотел бы включить вас. Как и все мы.
Тут Нишер заметил, что многие прохожие остановились и, улыбаясь, смотрят на него.
— Э-эй, секундочку, — начал он, непроизвольно становясь в позу таракана, но какая-то женщина уже вцепилась ему в ногу, другая залезла под мышку, а некто третий поглаживал пальцы.
— Зачем они это делают? — крикнул Нишер Огану несколько истерически.
— Это самопроизвольное проявление нашей большой радости по поводу новизны и яркости вашего присутствия. Такое случается каждый раз, когда среди нас появляется человек из прошлого. Мы испытываем такую жалость к нему и к тому миру, куда он должен возвратиться, что хотим разделить с ним всю нашу любовь. Так мы и поступаем.
Нишеру казалось, что он попал в массовку костюмной драмы из жизни древних римлян. Или вавилонян. Насколько хватал глаз, улицу заполняли люди, и все они занимались этим друг с другом, и друг на друге, и рядом, и под, и над, и между. Но доконало Нишера ощущение, которое вызывала в нем толпа. Оно бесконечно превосходило секс. То был океан любви, сочувствия и понимания.
— И далеко это расходится? — воззвал он, видя, как лицо Огана уплывает на волне тел.
— Гости из прошлого всегда вызывают большие завихрения, — крикнул Оган в ответ. — Наверное, до самого конца.
До конца? Нишер не сразу понял, о чем идет речь. Потом до него дошло.
— Вы хотите сказать — по всей планете? — произнес он почти благоговейно.
Оган улыбнулся и исчез. Нишеру представилась эта сцена — толпа людей, любящих друг друга и втягивающих все новых и новых участников по мере того, как усиливались чувства, пока волна не захлестнет весь мир. Нишер понял, что это в самом деле утопия. Он понял, что должен как-то принести эту весть обратно в свое время, убедить людей. А потом он оглянулся и увидел, что стоит на южной окраине Центрального парка, перед отелем «Плаза».
— Полагаю, момент перехода слишком вас потряс? — осведомился Майлз.
Нишер вяло улыбнулся, полузакрыв глаза. Действие валиума кончалось, а с ним и эйфория.
— Наверное, у меня просто крыша поехала, — ответил он. — Я думал, что смогу объяснить всем. Мне казалось, что я могу просто схватить человека и выбить из него старые привычки, показать людям, что их тела созданы для любви. Но я, наверное, слишком буйно проповедовал и всех перепугал. Так что полиция меня замела.
— Как вы себя чувствуете сейчас? — спросил Майлз.
— Устал и разочарован; пришел в себя, если вы это хотите услышать. Может, у меня просто были галлюцинации, это неважно. Важно, что я вернулся в свое время, где еще существуют войны, энергетические кризисы и сексуальные предрассудки, и я ничего не могу с этим поделать.
— Похоже, вы очень быстро приспособились, — заметил Майлз.
— Черт, конечно. Еще никто не обвинял Леонарда Нишера в медлительности!
— Звучит разумно, — признал Майлз. — Но я предпочел бы оставить вас в больнице на несколько дней. Поймите, не в качестве наказания, а чтобы действительно вам помочь.
— О'кей, док, — сонно пробормотал Нишер. — И долго мне тут торчать?
— Не больше пары дней, — успокоил его Майлз. — Как только меня удовлетворит ваше состояние, вы сможете уйти.