К назначенному сроку, через три недели, пьеса была закончена, перепечатана, и я с трепетом понес ее на Большую Пироговскую. Михаила Афанасьевича дома не было; я передал рукопись Елене Сергеевне, она предложила мне через некоторое время позвонить по телефону и договориться с Михаилом Афанасьевичем о встрече.
Недели не прошло, как вечером у меня зазвонил телефон. Я снял трубку и услышал:
— Сергей Петрович? Здравствуйте! Говорит Михаил Афанасьевич Булгаков.
— Здравствуйте, Михаил Афанасьевич!
— Сергей Петрович! Вы могли бы зайти ко мне прямо сейчас?
— Да, конечно!
— Так приходите, я вас жду.
Через пятнадцать минут я уже звонил в квартиру Булгаковых. Меня встретила Елена Сергеевна, и тут же появился сам Михаил Афанасьевич.
— Садитесь, пожалуйста. Я прочитал вашу пьесу, но, к сожалению, могу сказать, что она у вас не вышла.
— Как? То есть придется что-то переделать?
— Нет, нет! В том-то и дело, что переделать ее невозможно. Она теперь стала походить на тяжелобольного, не поддающегося лечению. Не буду долго останавливаться. Четвертая картина — вечеринка — написана крайне неудачно!
Я понял, что это конец. Если картина, казавшаяся нам лучшей, забракована, то что говорить об остальных, они у нас вышли хуже.
Вид у меня был, вероятно, настолько подавленный, что Михаил Афанасьевич не мог этого не заметить. Не возвращаясь более к пьесе, он обратился к Елене Сергеевне и спросил ее, что она собирается подать на ужин.
Я понял, что звонок ко мне по телефону и ужин — все это было задумано Михаилом Афанасьевичем для того, чтобы хоть как-то меня утешить. Из автора неудачной пьесы я превратился в доброго знакомого, которого знаменитый писатель пригласил к себе, чтобы просто провести с ним вечер.
Елена Сергеевна сказала, что на ужин собирается подать сосиски с капустой.
— Как? Опять сосиски? Впрочем, я не знаю, как Сергей Петрович.
— Что вы! Я обожаю сосиски.
— Ну, тогда пусть будут сосиски. С пивом, пожалуй, неплохо! Как?
Я, конечно, согласился и на пиво.
Появилась Елена Сергеевна, зазвенели тарелки, бокалы, и мы сели за стол. О «Сатурне» больше ни слова.
Ужин кончился. Было уже довольно поздно, но мне казалось, что я не мешаю хозяевам, не отнимаю у них времени
— А вы читали моего «Мольера»? — спросил меня Михаил Афанасьевич.
— Нет, не читал, но Павел Сергеевич говорил, что «Мольер» — замечательная пьеса. Но когда же его поставят? Я просто не понимаю, почему до сих пор не поставили.
— Хм, вам непонятно! Мне тоже непонятно, почему меня так прижимают. Пока идут одни «Турбины». Да и то, сколько доставалось этим «Турбиным»!
— Михаил Афанасьевич, а скажите, когда вы написали «Турбиных», действующие лица казались вам такими, какими их изобразили актеры?
— Нет, я представлял их совсем иными. Потом постепенно привыкал, а теперь мне кажется, что именно такими я их представлял.
— Но как же Мышлаевский? Ведь его теперь поочередно играют Добронравов и Топорков, причем они создают совсем различные типы? — спросил я.
— Да, это так. Но мне кажется, что Топорков моего Мышлаевского лучше понял.
— Что вы говорите! Вот этого я никак не думал.
— А что, вам Мышлаевский представляется таким, каким его создал Добронравов?