Ямпольский И. Г. Из архива А. Н. Майкова. В кн. Ежегодник Рукописного отдела Пушкинского дома на 1974 год. Л., 1976.
Ямпольский И. Г. Из архива А. Н. Майкова. В кн.: Ежегодник Рукописного отдела Пушкинского дома на 1976 год. Л., 1978.
Ямпольский И. Г. Поэты и прозаики. Л., 1986.
Глава 9
Я. П. Полонский 1819–1898
Творчество Я. П. Полонского весьма многообразно как в жанровом, так и в содержательном отношении. За сорок с лишним лет писательской деятельности (его первый поэтический сборник "Гаммы" вышел в 1844 г.) Полонский написал и опубликовал огромное количество стихов, несколько поэм, а также очерки, рассказы, повести, романы, пьесы и даже либретто для опер, успел выпустить собрание своих сочинений в десяти томах (в 1885 г.), до конца дней работал над стихотворной эпопеей "Свежее предание", задуманной в подражание "Евгению Онегину", а также обширной поэмой "Братья" (два последних произведения так и остались незавершенными). Поэтический триумвират "Майков – Полонский – Фет" в восприятии читателей 1880-х годов составлял неразрывное целое и считался классическим бастионом "чистого искусства", своего рода академическим образцом "пушкинской школы" русского стиха…
Однако всесильное время расставило все по своим местам. И сейчас, по прошествии века, в общем можно констатировать, что вклад Полонского в русскую поэзию измеряется не томами им написанного, а лишь книжкой избранной лирики. Если говорить еще конкретнее, то и из этой небольшой книжки самыми ценными, оставшимися "на слуху" у последующих поколений следует считать немногие стихотворения, написанные в жанре баллады, а также городского и цыганского романса – "Затворница", "Колокольчик", "Последний вздох", "Песня цыганки" ("Мой костер в тумане светит")… Все они стали народными песнями. И это недаром, потому что именно в них Полонский сумел сказать свое, неповторимое слово, пусть и негромкое, но удивительно обаятельное в своей задушевной и очень простой интонации, по которой его не спутаешь ни с кем из русских классиков XIX в.
Общественно-литературная позиция и эстетический идеал Я. П. Полонского
Расцвет поэтического таланта Полонского пришелся на 1850–1860-е годы, когда в русской литературе шел процесс активного идейного размежевания литературных сил на "правые" и "левые" течения, велись ожесточенные споры между сторонниками "гоголевского" (сатирического, демократического) и "пушкинского" (созерцательного, эстетически отрешенного от "злобы дня") направлений. По врожденной мягкости и уступчивости своего характера Полонский старался не вмешиваться в идеологическую полемику, целиком не примыкая ни к "отрицательному" лагерю, ни к лагерю "чистого искусства". Он называл себя "человеком сороковых годов", считал себя "идеалистом", понимая это слово в духе раннего Белинского, – т. е. поборником идей "Добра, Красоты и нравственного совершенствования". Эта размытость и абстрактность общественно-литературной платформы не раз позволяла критикам упрекать Полонского в "неясности миросозерцания". Однако за этой "неясностью" скрывались удивительная целомудренностей поэтический такт, печать "какой-то, иногда неловкой, но всегда любезной честности и правдивости впечатлений", как точно отметил И. С. Тургенев в рецензии на сборник Полонского "Снопы" (1871).
У Полонского можно найти сильные "гражданственные" строки, выдержанные в некрасовском духе, вроде такого альбомного признания:
("В альбом К. Ш…", ‹1864›)
"Любезная честность" этих пафосных стихов отводит поэту роль пассивного "эха" настроений и страстей эпохи, непосредственного выразителя "массового" сознания своего времени. Это уже не пушкинский Пророк, идущий всегда впереди и потому "не в ногу" со своим временем, личность "исключительная" и "посвященная" в тайны мироздания, отделенная от "толпы", а именно тип творческого сознания, находящегося в прямой зависимости от стихии ее "страстей и заблуждений", своего рода "художник толпы":
("Блажен озлобленный поэт…", 1872)
Художественный мир Полонского. "Поэтизация обыденного". Особенности балладно-романсового стиля
Творчество Полонского представляет собой такой этап развития русского художественного сознания, когда в нем наметился решительный поворот к реабилитации ценностей не элитарной, а обиходной, житейской морали, внимание и уважение к радостям и страданиям "простых людей", принадлежащих к той части "низовой" культуры, которая в представлении "интеллигента" всегда брезгливо ассоциировалась с такими определениями, как "мещанская" или "обывательская". Добрую половину своей жизни проскитавшись по "чужим людям", учительствуя и не имея ни своего пристанища, ни постоянной, дающей прочное материальное и социальное положение должности, Полонский, как никто другой, чувствовал культуру дома, семьи, но дома, исполненного уюта, покоя, благополучия. Стихам Полонского присуща особая теплота, домашность интонаций, словно поэт делится с читателем самым сокровенным и заветным:
("Колокольчик", 1854)
Такого рода стихи, на первый взгляд, напоминают известную пушкинскую традицию, которая именуется "поэтизацией обыденного". В самом деле, даже сочетание примелькавшихся поэтических штампов ("…Заря на стекле Начинает лучами с морозом играть…"; "бродит месяца луч золотой") с выразительными деталями самой будничной обстановки (самовар, дубовый стол, цветная занавеска, потрескивающая дровами печь) словно заимствовано Полонским из знаменитого пушкинского "Зимнего утра":
Все так – преемственность налицо. Однако "поэтизация" "поэтизации" рознь. В лирике Пушкина образ дома хотя и не лишен атмосферы уютной повседневности, однако вовсе не ограничивается идеализацией простых, "патриархальных" ценностей жизни частного человека. Образ "кобылки бурой" тут же превращается в финале стихотворения в полный романтического огня и страсти образ "нетерпеливого коня", а будничный мотив катанья в санках неожиданно предстает лирическим порывом в глубину зимних просторов, открытием бескрайних горизонтов… Пространство дома как бы на глазах читателя расширяется, распахивается вовне, оно нерасторжимо связывается в сюжете стихотворения и со стихиями ночной бури и с торжеством преображенной солнечным сиянием успокоенной зимней природы. "Конечное" поэтизируется Пушкиным лишь постольку, поскольку является частью "бесконечного", от которого оно не отгораживается глухой стеной, а, наоборот, с тревогой или с радостью, но обязательно ищет контакта, вступает с ним в диалог ("Зимний вечер", "Стихи, сочиненные ночью во время бессонницы", "Пора, мой друг, пора!… Покоя сердце просит…" и др.).
Не то у Полонского. Образ дома, "уголка" также часто возникает в его художественном мире в окружении то бескрайних, унылых пространств бесконечной дороги ("Дорога", ‹1842›), то холодной зимней ночи, с ее "пасмурным призраком луны" и "воем протяжным голодных волков" ("Зимний путь", ‹1844›), "мутным дымом облаков и холодной далью" ("Колокольчик"), то посреди разбушевавшейся морской стихии ("Качка в бурю", 1850). И всегда этот дом представляется своего рода счастливым островком простого человеческого счастья, уюта, довольства, – островком, невесть как сохранившимся в окружающем его океане бед и страданий, посреди неустроенного и такого неуютного, равнодушного к человеку мира:
("Качка в бурю")
Недаром чаще всего, как и в только что процитированном стихотворении, образ дома дается через традиционно романтические мотивы сна, воспоминания, грезы. Для лирического героя это нечто простое, естественное и одновременно такое далекое и недостижимое. "Пробуждение" в таких сюжетах, как правило, для героя означает утрату мечты и возвращение в холодный и бесприютный мир:
так завершается сон лирического героя "Колокольчика". Зародившись в пространстве "дома", мечта героя, описав круг, в этом же пространстве и погибает. Композиционное кольцо лишь резче подчеркивает эту замкнутость идеала в сфере "конечного", отсутствие прочной и благой связи между своим "уголком" и "большим миром" в поэзии Полонского, проблематичность выхода в "бесконечное". Впечатление "замкнутости" и трагической отгороженности усиливается из-за подчеркнутого внимания поэта к отдельным деталям домашней обстановки, которые словно срослись с романтическим образом "уголка", став его своеобразной поэтической эмблемой. Такова знаменитая "занавесочка" – характернейший атрибут романтической мечты и в этом, и в некоторых других стихотворениях Полонского. Собственно, по одной этой детали уже можно проследить эволюцию мечты лирического героя: если в начале это – "цветная занавеска", то в момент краха – "полинял пестрый полога цвет".
Таким образом, называя Полонского "поэтом обычного", всегда нужно иметь в виду, что это была поэтизация, как правило, в рамках "конечного". "Деревушка", "знакомая лачужка", "она", "русая головка", "погибшее, но милое создание", "покой, привет и ужин", "скамья в тени прозрачной", "в окошке расцвели цветы // И канарейка свищет в клетке", "рукав кисейный", мелькающий "сквозь листы // Китайских розанов", "трепет милых рук", "простодушная любовь", "злая молва" – вот выбранный из разных стихотворений ряд образов, которые можно считать знаковыми для художественного мира Полонского. Подчас могучее вдохновение уносит лирического героя прочь "от земли", и тогда воображение рисует ему величественный образ его "нового храма", в котором
("К демону", 1842)
И все же подобный образ романтической мечты неорганичен для художественного мира поэта. Он явно вторичен и подражателен. Как-то не очень веришь этому переходу от "лачужки", "канареек" и "китайских розанов" в заоблачные выси Вселенной. В "небе" лирическому герою неуютно, и здесь он чувствует себя явно "не в своей тарелке". Гораздо привычнее для него мир его идиллического "уголка". Но сила таланта Полонского заключалась в том, что даже в "приземленном", будничном мире ценностей частного человека он умеет видеть и находить трагизм необычайной силы, подлинную драму человеческих чувств, тем самым раздвигая узкие рамки домашнего мирка, освещая его светом высокой поэзии. Недаром Наташа Ихменева – героиня романа Достоевского "Униженные и оскорбленные" – дала такую оценку стихотворению "Колокольчик": "Какие это мучительные стихи ‹…› и какая фантастическая, раздающаяся картина. Канва одна, и только намечен узор, – вышивай, что хочешь". Устами своей героини Достоевский подметил самую "фирменную" черту стиля Полонского: умецие посредством экономно отобранных, но точных и выразительных деталей (пейзаж, интерьер, портрет, жест и т. п.) очертить всю судьбу героев, создать емкий психологический подтекст, через немногое сказать о многом:
Так начинается "Затворница" Полонского (1846). А вот как заканчивается:
Зная только эти строчки, по немногим выразительным подробностям, в них содержащимся, можно уже догадаться о той драме влюбленных, о которой в сюжете стихотворения тоже рассказано пунктирно, полунамеком. Перед нами "фрагментарная" композиция романтической баллады с характерным для нее мотивом тайны, многозначительными умолчаниями. Но и по сравнению с балладами В. А. Жуковского и даже П. А. Катенина сюжет "Затворницы" выглядит предельно лаконично. Если романтическая баллада и вводит в свой сюжет детали быта, пейзажа или портрета, то они всегда получают дополнительные эмоциональные признаки в виде ряда уточняющих психологических эпитетов или метафор, повторяющихся слов-лейтмотивов, выражающих одно настроение. Особенность Полонского в том, что деталь у него выразительна сама по себе. "Ветер занавескою Тихонько шевелил" – достаточно в конце переменить "тихонько" на "тревожно", и нужный психологический эффект достигнут. Столь же впечатляюще суггестивны детали портрета героини: "бледная, С распущенной косой". "Здесь, скорее, перед нами характер, повернутый в профиль, обозначенный какою-то одной чертой. Зато уж эта черта предельно убедительна", – замечает по этому поводу В. C. Баевский [50]. Можно лишь добавить, что дело, вероятно, заключается даже не в какой-то одной, пусть и точно подобранной детали, а прежде всего в умелом сочетании и расположении их – именно оно создает емкий смысловой подтекст. Манера Полонского весьма напоминает манеру рисовальщика, для которого силуэт и линия говорят больше, чем подробная прописанность всех черт лица, одежды, обстановки и т. п. Недаром на заре своей поэтической карьеры Полонский серьезно занимался рисованием, беря уроки у Франсуа Дидэ – известного швейцарского художника. Не обошлось, вероятно, и без влияния очерково-документального стиля "натуральной школы", которое поэт не мог не ощущать в 1840-е годы, когда его талант еще только определялся. Отсюда его тяготение к лирико-бытовому рассказу в стихах, к сюжетно-психологической новелле ("Бэда-проповедник", ‹1841›; "Сумасшедший", 1859; "Миазм", 1868; "Слепой тапер", ‹1875›; "Старая няня", 1876? и др.).
Жанр стихотворного очерка. Художественная функция детали в поэзии Полонского
И хотя на первых порах Полонский отдал щедрую дань условно-выспренному романтическому языку, чувство метко найденной и многозначной в смысловом отношении детали ему было свойственно на всех этапах творческого пути. Зоркая наблюдательность автора обнаруживает себя уже в таком раннем стихотворном очерке, как "Прогулка верхом" (‹1844›). Будничная жизнь Одессы со всеми ее контрастами и городской сутолокой описывается посредством тонко схваченных и рассыпанный по всему тексту очерка этнографических примет:
Обращает на себя внимание умение автора передать именно движущийся городской пейзаж посредством переходящих из строки в строку анжамбаманов: образы словно издалека сначала наплывают на нас, и мы не замечаем мгновения, когда они неожиданно оказываются за спиной, резко уходят из поля зрения… При этом уже в рамках очеркового жанра деталь выполняет не только изобразительную, но и выразительную функцию, обладает потенциальной суггестивностью. Таковы сверкающая "сережка", мелькающий сквозь цветы на окне "кисейный рукав" и горящий любопытством девичий взгляд… Все это весьма значимые для Полонского приметы особого поэтического мира, пока еще разрозненные детали будущего мелодраматического сюжета, наподобие "Затворницы", еще не написанного, но как бы предчувствуемого в пестроте проплывающих городских картин. И как непринужденно, легко поэтическая мысль ведет ей одной ведомую линию ассоциаций от первоначально явленного уголка "домашнего рая" через цепь разнообразных впечатлений к образу необозримого простора, неожиданно открывшегося взору всадника за городской чертой:
Это весьма редкий в творчестве Полонского случай, когда "малый" и "большой" миры органично сливаются друг с другом, когда "конечное" и "бесконечное" не разведены, а как бы естественно и незаметно "перетекают" одно в другое… Подобный эффект с гораздо большими усилиями и не столь пластично достигается в других стихотворениях, написанных в жанре очерка ("Прогулка по Тифлису", 1846; "Грузинская ночь",‹1848›; "А. Н. Майкову", 1857 и др.), вероятно, по этой причине этот жанр и не получил распространения в творчестве поэта: описательность не была сильной стороной его таланта.
[50] Баевский B. C. История русской поэзии. Смоленск, 1994. С. 158.