Екатерина Медичи: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Итак, шотландская авантюра не решила ни одной проблемы, и центральной королевской власти пришлось столкнуться с открытым мятежом. Впервые радетели нового вероучения показали свое истинное лицо в ходе событий, вошедших в историю под названием Амбуазского заговора. Гугенотов в их стремлении к власти подстегивала ненависть, которую они питали к Гизам и королеве-матери: их они считали ответственными за продолжение политики Генриха И, направленной на искоренение ереси. Вопреки ожиданиям гугенотов, полагавших, что после смерти короля приговор будет отменен, советник парламента Анн де Бург был сожжен на Гревской площади как опасный еретик. И тогда вожди гугенотов, каковыми в то время считались братья Бурбоны, Антуан и принц Конде, а также племянники коннетабля Монморанси, прежде всего Гаспар Ко-линьи, решились на худшее: захватить короля и убить, если удастся, Гизов или же привлечь их к суду как узурпаторов. Екатерина предлагала принять меры по умиротворению реформатов: издать эдикт об амнистии протестантов, арестованных за веру, но не замешанных в вооруженном заговоре. Однако эти меры запоздали. Теперь предстояло действовать иначе.

Поскольку главные вожди до поры до времени предпочитали оставаться в тени (двое из них, Колиньи и Конде, даже находились при королевском дворе), организатором мятежа выступил мелкий дворянчик из Перигора Лa Реноди, ранее уже бывший не в ладу с законом: его судили в Дижоне как фальшивомонетчика. В Женеве, куда он бежал, скрываясь от французского правосудия, Ла Реноди встречался с Кальвином, поведав ему о планах преобразования Франции по образцу Швейцарской конфедерации. Однако в начале 1560 года его проект был в большей мере военный, нежели политический. Он собрал в Нанте вооруженные отряды, прибывшие из различных регионов Франции, и в марте повел их малыми группами, по возможности соблюдая конспирацию, к Блуа, где в то время находился двор. И все же ему не удалось перехитрить Гизов, своевременно принявших необходимые меры. Считая Блуа слишком уязвимым местом, они перевели королевскую семью в хорошо укрепленный замок Амбуаз, способный выдержать и осаду, и атаку со стороны противника.

Королевские отряды непрерывно патрулировали вокруг замка, прочесывая и окрестные леса. Однажды им удалось захватить в лесной чаще группу бедных крестьян, заявлявших, что они хотели встретиться с королем, клянясь при этом в своей преданности монарху. Франциск II обратился к ним из окна своей резиденции, после чего велел дать им немного денег и отпустить их восвояси. Уходя, крестьяне сообщили королю, что на подходе большой отряд вооруженных дворян. Одновременно по долине Луары к Амбуазу приближалось многочисленное войско во главе с Ла Реноди. Замок был окружен, и предводитель мятежников потребовал встречи с королем, однако, в отличие от крестьян, он не удостоился такой чести. Завязался бой, в ходе которого королевское войско под командованием герцога Гиза обратило отряд Ла Реноди в бегство, а сам он во время погони был убит. Множество знатных участников мятежа было захвачено в плен и приведено в Амбуаз.

Их ждала незавидная участь. По обычаю того времени им устроили во дворе Амбуазского замка показательную публичную казнь в назидание другим. Королевский двор, получив наглядное свидетельство того, какой размах приобретает мятеж, решил, что эта жестокая репрессивная мера должна нагнать страху на тех представителей знати, которые склонны были к неповиновению. Специальным королевским распоряжением всех нотаблей (членов королевского совета, королевских чиновников и принцев крови) долины Луары, от Нанта до Орлеана, обязали присутствовать на казни, для чего были возведены зрительские трибуны. Что же касается черни, то ее и приглашать не надо было: она сама валом валила поглазеть на кровавое зрелище.

На королевской трибуне бледный как смерть Франциск II сидел между супругой Марией и матерью. На казни присутствовал и второй сын Екатерины, десятилетний Карл Орлеанский. Зрелище было не детское, но положение обязывало: как потенциальный наследник престола принц обязан был присутствовать на мероприятии столь большой государственной важности. Для наших дней дело совершенно немыслимое. Современные критики Екатерины Медичи и это вменяют ей в вину, забывая, что государственного деятеля XVI века надо судить по законам его времени. Правда, и для тех времен нелегким испытанием было смотреть на то, как пятидесяти двум осужденным, одному за другим, рубят головы. На королевской трибуне находился и принц Конде, которого идущие на смерть приветствовали поклоном. Они кланялись своему вождю. Присутствующие смотрели на это, затаив дыхание. Однако Конде оставался невозмутимым, невзирая на то, что сильно было подозрение, что именно он является настоящим вождем мятежа. Были даже изъяты его бумаги, но ничего компрометирующего в них не нашли, а сам он отрицал все обвинения в свой адрес. Он знал, что никто из заговорщиков не предал и не предаст его.

По сигналу герцога Гиза публичная казнь началась. Осужденные мятежники один за другим поднимались на эшафот. Остальные тем временем хором распевали псалмы, и хор этот не умолкал на протяжении всей казни, всё более слабея по мере того, как отрубленные головы падали на доски эшафота. Последним оставался барон Кастельно, родственник Колиньи. Ему пришлось петь одному. Это особенно тронуло сердца присутствующих, и они принялись умолять короля пощадить его, но тщетно. Топор палача опустился и на шею последнего из осужденных. Конде, обратившись к сидевшему по соседству папскому нунцию, сказал: «Монсеньор, вы можете сообщить папе, что если французские дворяне умеют устраивать заговор, то они умеют и умирать». Примечательно, что он употребил слово «дворяне», а не «гугеноты»: религия в этих якобы религиозных войнах имела вторичное значение. В Амбуазе казнили не еретиков-гугенотов, а мятежников, посягнувших на освященную королевскую власть, совершивших непростительное святотатство. Однако гугенотская пропаганда очень умело обернула дело в свою пользу, сумев извлечь из провалившегося Амбуазского заговора большую моральную победу, представив Гизов и Екатерину Медичи как палачей французского народа.

Между двух огней

Угроза миновала, но проблема осталась. Понимая это, Екатерина сделала шаг навстречу гугенотам, согласившись на предложение Колиньи созвать ассамблею нотаблей, которая и открылась в Фонтенбло 21 августа 1560 года. Прибыли принцы, и только Антуан Бурбон и Конде блистали своим отсутствием. Они явно что-то замышляли. Впрочем, у Конде имелись весьма веские основания опасаться за свою жизнь. На ассамблее впервые вышел на политическую арену Мишель Лопиталь. Екатерина выдвинула его на должность канцлера ради сохранения равновесия между Гизами и партией принцев крови, поддержанной коннетаблем Монморанси и Шатийонами. После Амбуазского заговора она охотно пожертвовала бы Гизами, если бы это могло унять ярость ее противников, но она понимала, что без Лотарингцев она останется один на один с гугенотами, от которых можно было ожидать любых неприятных сюрпризов. Составляя ничтожное меньшинство, не более пяти процентов населения королевства, они компенсировали количественный недостаток за счет качества, являясь наиболее активным и к тому же вооруженным меньшинством. Ради сохранения для сына короны Екатерина сохраняла Гизов.

Желая во что бы то ни стало не допустить возобновления военных действий, она, предоставив герцогу Гизу и Колиньи выпускать пар в нападках друг на друга, постаралась вступить в диалог с видными кальвинистскими пасторами, дабы выработать принципы мирного сосуществования двух религий. Лично она не испытывала враждебных чувств к гугенотам. Ее не смущало то, что они распевают псалмы по-французски (и сама она в молодости, по примеру Маргариты Наваррской, грешила этим), но беспокоило их неповиновение королевской власти. Гизам не слишком нравилась ее, как они полагали, непростительная мягкость по отношению к еретикам, однако, дабы выиграть время, они скрепя сердце согласились на временные уступки, приняв предложения Колиньи. Хотя гугенотам и было отказано в праве строить храмы, прекращались преследования тех из них, кто слушал кальвинистскую проповедь ради спасения своей души, а не для того, чтобы продемонстрировать непокорность официальным властям. Это компромиссное соглашение, касавшееся свободы совести, объединило большинство участников ассамблеи, и она завершила свою работу, приняв постановление о созыве Генеральных штатов, сессия которых должна была открыться в Орлеане 10 декабря 1560 года.

Между тем Гизы заняли более жесткую позицию. Им удалось перехватить человека Конде, направлявшегося в Беарн с письмом к Антуану Бурбону, в котором излагался план нового, более масштабного, чем прежний, заговора. Предполагалось захватить Лион, финансовую столицу королевства, города Пуатье, Тур и Орлеан, а также убить Гизов. Получив в свои руки столь важную улику, герцог со своим братом-кардиналом срочно созвали совет под председательством Екатерины. В качестве первой превентивной меры было решено арестовать видама Шартрского, недавно возвратившегося из Женевы от Кальвина и состоявшего в сговоре с Конде. Срочно направленный в Лион королевский отряд предотвратил захват города гугенотами. Таким образом, инициатива была вырвана из их рук, однако подготовка к открытию сессии Генеральных штатов шла отнюдь не в той атмосфере умиротворения, на которую рассчитывала королева-мать.

Первым тревожным сигналом послужил отказ Антуана Бурбона и его брата Конде явиться в Орлеан. Однако не так-то просто было проигнорировать королевский вызов: отказ подчиниться ему делал их мятежниками, поставленными вне закона. Поразмыслив, братья Бурбоны решили всё-таки прибыть в Орлеан, встретив там далеко не такой торжественный прием, на который могли рассчитывать принцы крови. С ними обращались как с простыми дворянами и даже несколько пренебрежительно. Екатерина не сочла даже нужным прервать разговор с одной из придворных дам, когда вошел Антуан Бурбон. Но хуже всего встретил их король, осыпавший братьев упреками и прямо спросивший Конде, какова была его роль в Амбуазском заговоре. Решительный тон сына обеспокоил королеву-мать, вызвав у нее опасение, как бы Гизы, ободренные гневом короля, не расправились с Бурбонами, которые были нужны ей в качестве противовеса Лотарингцам. Сохраняя равновесие сил, она могла править, не прибегая к насилию.

Ее опасения были отнюдь не беспочвенны, ибо Конде вскоре арестовали, обвинив в заговоре и мятеже. Гизы побуждали судей вынести ему смертный приговор, но те, зная о безнадежном состоянии короля, недавно простудившегося на охоте и лежавшего при смерти, затягивали процесс. Возможно, они послушались бы Гизов, если бы Екатерина тайком не убедила их как можно дольше откладывать вынесение приговора. Она взяла под защиту своего смертельного врага в расчете на политический торг со своими, как считалось, лучшими союзниками — Гизами. Однако кардинала Лотарингского она не сумела перехитрить: он собрал верных ему судей, и фатальный вердикт прозвучал. Конде предполагалось казнить в самый день открытия сессии Генеральных штатов, 10 декабря.

Правительница Франции

И все же казнь не состоялась, поскольку 5 декабря умер Франциск II, которому едва исполнилось 18 лет. Король скончался в страшных муках, причиняемых ему нарывом, образовавшимся в ухе и поразившим мозг. Дабы локализовать очаг заражения, Амбруаз Паре предлагал провести неслыханную в те времена операцию по трепанации черепа, однако Екатерина воспротивилась этому, дав тем самым повод для грязных пересудов: она будто бы хотела, обрекая сына на смерть, избавиться от Марии Стюарт и Гизов. Верить этой клевете могли только люди, плохо знавшие Екатерину Медичи: никогда она не желала смерти своим детям.

После Франциска II осталась молодая вдова. Екатерина полагала, что двух вдовствующих королев при французском троне будет слишком много, и Мария, проведя, как полагается, 40 дней траура при дворе, отправилась в Лотарингию, намереваясь пожить там в ожидании лучших времен. Однако ее попытка возвратиться ко французскому двору оказалась безуспешной, поскольку Екатерина предписала ей незамедлительно отправляться в Шотландию, раздираемую междоусобной борьбой и подвергающуюся атакам со стороны англичан. И Мария, доверив своим лотарингским родственникам управление ее владениями во Франции, отплыла к шотландским берегам. Дальнейшей ее участью займется Елизавета Английская.

Безвременная кончина Франциска II повлекла за собой перемены в судьбе многих персонажей нашей книги. Могущество Гизов до сих пор держалось исключительно на том влиянии, которое оказывала их племянница Мария на своего венценосного супруга, и теперь они в одночасье оказались такими же сеньорами, как и многие другие. На первый план выходили Бурбоны, как принцы крови имевшие право на регентство при малолетнем короле — втором сыне Екатерины Медичи Карле IX. Перед Екатериной стояла почти неразрешимая задача: как сблизиться с Бурбонами, не оттолкнув от себя Гизов, порывать с которыми она не хотела ввиду их чрезвычайной популярности среди католиков, особенно в Париже.

Прежде всего, надо было обработать Антуана Бурбона, который, будучи старшим среди принцев крови, по древнему закону династии Капетингов должен был стать регентом. Екатерине предстояло убедить его отказаться от этого права в ее пользу. Для этого она освободила Конде и пообещала в дальнейшем полностью реабилитировать его. В знак благодарности Антуан передал ей королевскую печать — символический жест, означавший отказ от законных прав на регентство. Чтобы не допустить откровенного нарушения законов королевства, Екатерина официально называла себя не регентшей, а «правительницей Франции». Урегулировав таким способом проблему терминологии и заручившись согласием Антуана, она пообещала ему должность генерального наместника королевства, делающую его третьим лицом в государстве. Всё это совершалось, разумеется, келейно, при участии наиболее приближенных советников королевы-матери, а поднаторевшие в подобных делах легисты, покопавшись в древних хартиях, подтвердили законность предоставления Екатерине абсолютной власти. Они сделали это тем охотнее, что легкомысленный Антуан Бурбон не внушал им ни малейшего доверия.

Генеральные штаты, сессия которых торжественно открылась в Орлеане 14 декабря 1560 года, не были проинформированы об этой сделке. Когда же Гизы узнали о соглашении, заключенном Екатериной с Антуаном Бурбоном, и обещании назначить его генеральным наместником королевства, они не стали замышлять заговор, а просто удалились от дел, не отказываясь при этом от своих должностей и пристально следя за развитием событий. Старина Монморанси решил, что пробил его час возвращаться к власти вместе с племянниками Шатийонами. Часть дворянства поддержала его, тогда как другая, не менее значительная часть заявила о своей солидарности с Гизами. В воздухе запахло гражданской войной.

Генеральные штаты, наблюдая за ожесточенными схватками конкурирующих группировок, не могли принять какого-либо решения, ибо никто не хотел уступать. Мишель Лопиталь в своих изумительных речах призывал к терпимости, но духовенство и слышать не хотело об этом. Гугеноты всё больше и больше смелели. Дабы пополнить совершенно опустевшую казну, Екатерина просила о субсидиях, но духовенство первым решительно отказывалось раскошеливаться. Ничуть не больше удалось ей получить от дворянства и третьего сословия, которое не только не намерено было терпеть усиление фискального гнета, но и не постеснялось посоветовать королеве сократить чрезмерно расточительные расходы двора. Вместе с тем был одобрен ряд давно назревших реформ, в частности церковных: предполагалось улучшение подготовки духовенства и укрепление дисциплины в его рядах. Зло, на которое давно указывали поборники Реформации, стало настолько очевидным, что и сами католики более не могли закрывать на него глаза.

Екатерина была разочарована отказом ассамблеи выделить необходимые субсидии. Но настоящим ударом для нее послужило известие о том, что депутаты, узнав о ее сделке с Бурбонами, потребовали, чтобы во исполнение старинного закона Антуан как старший из принцев крови стал регентом. Екатерина подозревала, что Антуан сам же и инспирировал это требование, хотя тот и открещивался от подобного обвинения. Тогда она потребовала, чтобы Бурбон подписал официальный отказ от права на регентство. Как ей удалось добиться своего, узнаем чуть позже, а пока отметим, что она сумела получить аналогичную подпись и от Конде, сдержав свое обещание реабилитировать его: Парижский парламент 13 июня 1561 года отменил ранее вынесенный ему приговор.

Среди множества сюрпризов, полученных Екатериной от Генеральных штатов, оказался и такой: под занавес своих заседаний ассамблея обязала ее, чтобы она потребовала возвратить в королевскую казну всё, что было неправомерно выплачено в годы правления ее супруга Генриха II коннетаблю Монморанси, Гизам, маршалу д’Альбону де Сен-Андре и Диане де Пуатье. Трудно представить себе лучший способ побудить к сплочению людей, которые в иных обстоятельствах не имели бы ничего общего друг с другом, и коннетабль с герцогом Гизом и маршалом д’Альбоном составили своего рода триумвират. Под предлогом борьбы против протестантской ереси эти убежденные католики сговорились оказывать давление на Екатерину и ее новых союзников. Триумвиры, поклявшись не на жизнь, а на смерть бороться против Реформации, нашли себе союзника в лице испанского короля Филиппа II, который давно уже упрекал французский двор в благоволении главарям гугенотов. Екатерине, когда она узнала об этом альянсе, стало не по себе. Она поняла, что в своем стремлении примирить непримиримых зашла слишком далеко. Спасая Конде, прислушиваясь к мнению Колиньи и назначая канцлером Мишеля Лопиталя, ратовавшего за терпимость, она своим потворством протестантам приводила в ярость Филиппа II, призывавшего католиков Франции к вооруженному сопротивлению.

Кто-нибудь другой (а тем более другая) на месте Екатерины запаниковал бы, но она не растерялась, продемонстрировав высший класс политического лавирования и действуя по принципу: «Ищи друзей себе среди врагов своих», то есть перетягивая на свою сторону отдельных представителей стана противника. В этом смысле незаменимым для нее человеком стал Антуан Бурбон, являвшийся не только принцем крови, но и, по крайней мере формально (фактическими вождями были люди духом покрепче его), шефом гугенотов. Она быстро нащупала его слабое место, прибегнув к услугам своего ставшего знаменитым «летучего эскадрона», формировавшегося из уроженок провинциального дворянства, отличавшихся красотой и, по мере возможности, умом. Они служили Екатерине ударным отрядом при решении многих политических задач. Королева, сама чуравшаяся распутства, будто бы пристально следила за их моральным обликом, пресекая их любовные (надо полагать, не санкционированные ею) похождения и сурово карая заточением в монастыре тех из них, у кого начинал расти живот. Одну из таких мамзелей Екатерина и подослала со специальной миссией к Антуану Бурбону.

Это была Луиза де ла Беродьер де Руэ, которую при дворе называли красоткой Руэ. Как и предполагалось, Антуан недолго противился натиску красотки, капитулировав перед ее чарами и совершенно утратив агрессивность в отношении королевы-матери. Ни о чем не подозревавшему кавалеру обольстительница сообщила по секрету, что если королева узнает об их отношениях, то сошлет ее в какой-нибудь отдаленный монастырь. Антуан, разумеется, заверил возлюбленную, что готов на все, лишь бы задобрить королеву-мать. Этого-то и надо было Екатерине: именно тогда она и потребовала от него подписать отказ от права на регентство. Антуан подписал, довольствуясь пожалованной ему должностью генерального наместника королевства и пребывая в полной уверенности, что спас красотку Руэ. Он словно бы не замечал, с каким презрением смотрели на него единоверцы-гугеноты. Сам Кальвин пытался было возвратить его на истинный путь, но тщетно. Сладкий голос его богини, действовавшей по инструкции королевы-матери, пользовался большим успехом, нежели послания из Женевы.

Поскольку мадемуазель де ла Беродьер успешно справилась с порученным заданием, Екатерина доверила ей новую, еще более ответственную миссию. Красотка Руэ принялась ненавязчиво внушать Антуану, что их любовь была бы еще более прекрасной, если бы сама она могла любить, не рискуя погубить свою душу любовной связью с еретиком, но без угрызения совести даря ласки возлюбленному, возвратившемуся в лоно католической церкви. Тогда они испытали бы небесное блаженство на земле. Антуан, уже вкусивший этого блаженства, ни за что на свете не хотел лишиться его. Поддавшись на уговоры возлюбленной, он отрекся от ереси и вернулся в лоно католической церкви, окончательно перейдя на сторону Екатерины. Он даже удостоился чести погибнуть, сражаясь в рядах королевской армии против своих бывших единоверцев-гугенотов.

Прения в Пуасси

Екатерина, не желавшая, несмотря на ожесточенное сопротивление недовольных, отказываться от своей политики терпимости и национального примирения, решила свести в Пуасси для открытого обмена мнениями представителей обеих враждующих группировок.

О том, в какой напряженной атмосфере Екатерина приняла это решение, можно судить по инциденту, случившемуся месяца за три до начала прений. 15 мая 1561 года кардинал Гиз, архиепископ Реймсский, совершал обряд коронации ее второго сына, Карла IX. Кардинал, подобно своему брату, герцогу Гизу, и всем католикам вообще, был крайне недоволен тем, какое влияние приобрела протестантская партия на королевское семейство. Перед тем как возложить корону на голову мальчика, кардинал обратился к нему с торжественным наставлением: «Кто бы ни посоветовал Вашему величеству сменить религию, он тем самым лишит Вас короны». Таков был главный политический принцип французской монархии XVI века: во Франции может быть только король-католик. Присутствующие понимали, что слова эти в действительности были адресованы матери юного короля. Карл IX, впечатлительный мальчик, для которого эта корона во всех смыслах была слишком тяжела, не мог удержаться от слез.

Екатерина и вправду заходила слишком далеко в выражении своей веротерпимости, позволяя кальвинистам открыто проповедовать в Сен-Жерменском дворце, служившем королевской резиденцией. Колиньи и Конде блистали там во всей красе, всячески поощряя гугенотов к повсеместной демонстрации своей новой веры. Наиболее развязные из них устраивали настоящие шабаши у стен монастырей с распеванием непристойных песенок о монахах и монахинях. В слепой ярости они нападали на кюре и монахов и устраивали погромы в церквях, разбивая мраморные изваяния Пресвятой Девы. В Орлеане окончательно потерявшие человеческий облик гугенотки на виду у всех мочились в дароносицы. Понятно, что эти святотатственные выходки вызывали вспышки ненависти у католиков.

Вполне вероятно, что в беседах с глазу на глаз с кальвинистскими проповедниками Екатерина давала понять, что хотела бы установления полного равноправия двух конфессий, чтобы гугеноты могли свободно строить свои храмы и беспрепятственно отправлять свой религиозный культ. Кальвин был настолько удовлетворен этим ее намерением, что называл ее «нашей королевой», благодаря коей во Франции восторжествует дело кальвинизма, который уже вошел в моду при королевском дворе. Под влиянием Колиньи готовность обратиться в новую веру изъявляли даже сыновья Екатерины — король Карл IX (не напрасно предостерегал его кардинал), герцог Анжуйский Генрих и младший, Франсуа д’Алансон. Только страх перед матерью, к которой они относились с благоговейным трепетом, удерживал их от опрометчивого шага. Эти принцы, рано лишившиеся отца, видели в Колиньи не проповедника, а скорее мужчину, с которого им хотелось бы брать пример. Карл IX даже называл его отцом. Сыновья ускользали из-под влияния Екатерины, и та, в свое время натерпевшись посягательств на ее материнские права от Дианы, теперь не намерена была безропотно взирать на это. В ее отношениях с Колиньи назревала драма, развязка которой наступит в Варфоломеевскую ночь.

Итак, когда 27 августа 1561 года вновь открылась сессия Генеральных штатов, сразу же наметилось противостояние группировок, так что миряне собрались в Понтуазе, а духовенство — в доминиканском монастыре в Пуасси. Светские депутаты, находившиеся под сильным влиянием Кальвина, были настроены агрессивно. Они отказались выделить новые субсидии короне и предложили пополнить опустевшую королевскую казну за счет средств церкви. Кардиналы, поставленные перед необходимостью понести материальные жертвы, решили, дабы поддержать свой авторитет, взять реванш в религиозном плане. Для этого они превратили в ожесточенные прения предполагавшийся спокойный обмен мнениями, сделав невозможным достижение согласия, к которому стремилась Екатерина.