Иду в неизвестность: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Итак, мы наконец на Земле Франца-Иосифа, в бухте Тихой острова. Гукера, и вновь — зимуем.

Не знаю и не представляю, как и когда попадёт к тебе это письмо, но написать его мучительно захотелось. Хочется поверить в то, что думаю, ощущаю, рассказать, как живу здесь. Тем более что времени для этого, а равно и для размышлений нынче предостаточно: арктическая ночь наглухо законопатила нас внутри корабля.

Наружу выходим теперь лишь для того, чтобы совершить по необходимости, по предписанию врача променад, выгулять собак да сделать нужные наблюдения.

В эту зимовку я с тревогой и горечью заметил, что собаки (как, впрочем, и люди) стали раздражительнее, несдержаннее, злее. Псы часто устраивают злобные свары и нередко загрызают при этом наиболее слабого своего собрата, причём всей стаей. Последним пал от предательских зубов своих соплеменников бедный Гусар. Теперь вынуждены выпускать только по пять штук, чтобы не рвали друг друга. Интересна, поразительна всё-таки их природа. Когда они в большинстве замечают одного более слабого — беспощадно набрасываются на него. Неужели так же и в нашем человеческом обществе?

Так или иначе, осталось всего 26 собак. Для полюса это уже мало. Что же будет дальше?

Людьми, командой управлять тоже становится всё сложнее. Это стало тем более трудно, что почти не вижу помощи от своих офицеров: апатия, раздражительность, лень какая-то жуткая. Всего этого не было, пока светило нам солнце.

До сих пор в памяти его проводы. В полдень солнышко послало нам последний свой уже остывший поцелуй и тихо, под румяную улыбку скрылось за горой, на которой лишь оставило розовую тропку, для нас, к сожалению, недоступную. «Прощай, родное солнце, до 21 февраля, на сто двадцать один день!» — с грустью сказали мы ему.

Наступили сумерки — какие-то фантастические, сизые, дымчатые. А затем начались синие фантастические дни, когда заря на юге горит от девяти утра до трёх дня, а в пасмурную погоду — и вовсе мрак.

Потеряв солнце, чувствую, что потерял что-то дорогое, близкое, необходимое. Безжалостная природа! Ты отняла наше утешение, последнюю поддержку наших сил. Ну что ж, придётся и нам вступить с твоими силами в отчаянный бой, и, быть может, мы победим, хотя ты и считаешься здесь непобедимой.

В первые после ухода солнца дни делали много наблюдений Веги, Альтаира, Марса, определили координаты места. Ни одно русское судно ещё не заходило здесь так далеко на север. Совершили с Пинегиным несколько вылазок в окрестности, обследовали небольшой остров Скотт-Кельти, он ближайший к нам — лежит всего в трёх верстах от места зимовки. Поразительно, но остров ничего общего не имеет с картой Джексона. Удивительно и то, что на западной, морской стороне острова мы нашли три бревна с кокорами, да и прочего плавнику старого довольно, который лежит на высоте около трёх метров от уровня моря. Находка несказанно обрадовала нас, хотя мы не были уверены в том, что ото старьё будет гореть. Одно бревно привезли на нарте сразу. Дрова из него с добавлением моржового сала горит сносно.

Самое яркое, броское здесь, в Тихон, — ото, безусловно, скала Рубини. Джексон в своих записках замечает, что она выглядит дерзко. Я бы сказал, что она выглядит величественно.

Вообще все здесь, на Земле Франца-Иосифа, удивительное, какое-то нереальное. Утром выйдешь на палубу — беспросветно темно, тихо. Всё спит мёртвым сном. Лишь бродят близ судна бледными призраками наши питомцы — медведи — да собаки изредка перекидываются лаем. Когда ясно на небе, полыхают такие многоцветно-затейливые полярные сияния, рассыпающиеся всеми красками по небесной сфере, что подобные извивы, завихрения и россыпи не придумать и не изобразить самому изощрённому или самому сумасшедшему художнику. Любоваться на полярные сияния выходим все. Это что-то незабываемое, поражающее воображение. Под этим сиянием наша экзотическая зимовка напоминает эскимосскую снежную деревню. На берегу, близ корабля, мы понастроили много иглу — и для наблюдений, и для хранения приборов, и для складов провизии. Не дают покоя скопища крыс в трюме. Они тоже будто взбесились во вторую зиму — грызут поедом всё подряд. Пришлось всё съестное подымать. Мясо (моржатину подпорченную) и полюсные припасы держим теперь на палубе, а сухие продукты и консервы сложили в иглу. Если и доберутся медведи до иглу, поживиться им там будет нечем. Я, по крайней мере, ещё не слышал, чтобы белый медведь питался крупой или сушёными овощами и фруктами.

Но медведи к нам, увы, не идут. Забрёл как-то один, матёрый, со стороны бухты. Наши мишки завидели его и бросились к нему с горы кубарем. Кинулся и Пинегин с ружьём и даже выстрелил. Раненый медведь всё-таки удрал, к нашему неописуемому разочарованию.

Васька, Торос и Полынья подрастают. Повадились от нечего делать (плохо ли — на всём готовом!) бедокурить у научных иглу. То снежный термометр утащат, то заберутся в какую-нибудь геомагнитную «обсерваторию», где много привлекательных блестящих приборов. Визе ругается, гоняет их и ворчит, что, пока эти любознательные господа на свободе, он не может ручаться за точность и беспрерывность наблюдений.

Только эти мишки, здешние дети природы, и чувствуют себя вполне бодро и уверенно. В людях же своих с уходом солнца я заметил общую слабость и уныние. Причём и среди команды, и среди офицеров. Я и сам, надо сказать, вскоре ощутил на себе пагубное влияние полярной тьмы и здешней зимы. Сперва почувствовал распухшие дёсны, потом слабость, из-за которой едва добрался до корабля при возвращении из охотничьего похода, трудного и, что обидно, неудачного. Что-то подгулял у меня и желудок в последнее время — отказывается варить. Скверно. Вот она, морская жизнь, сказывается. Ко всему появилась боль в ногах и красные пятна на них — уж не цинга ли! Потом — бронхит. В общем, большую часть времени лежу. Подстелил под ноги кусок медвежьей шкуры — холодило снизу. В каютах ночью температура опускается до минус восьми градусов. Потом разобрал койку — оказалось, в ногах целый глетчер. Вот отчего начали, наверное, ныть ноги! Лёд скололи, застелили доски резиной и куском шкуры. Но всё равно холодно.

Когда топится в кают-компании печка, то в течение этих тридцати — сорока минут вокруг неё собирается почти всё наше население. Сушат валенки, почти всегда мокрые от постоянно сырой палубы в помещениях, греют ноги, стоя, словно журавли, на одной ноге. Приходится делать это по очереди.

Самый больной на корабле — Инютин. Хуже то, что он оказался безвольным, как в своё время Захаров, не. желает вставать. А это недопустимо при цинге. Пришлось мне в приказе по экспедиции обязать его выходить на прогулки по три часа ежедневно.

Хочется надеяться, что всё это пройдёт у всех при появлении солнца. Я же пока сижу на диете — бульон Скорикова консервированный. Впервые попробовал напиток из сухого молока Нестле. Чудная вещь! У нас его около иуда. Обязательно возьму половину к полюсу.

Уже начали подготовку к выходу. А ещё две недели назад не было ясности, кто именно пойдёт со мной. Мало надёжных, а здоровых — ещё меньше. Корабль теперь больше напоминает госпитальное судно. Почти во всех каютах больные, и доктор делает по утрам обходы, словно в больнице. Но что он может здесь?

Так или иначе, я собрал команду, объявил, что пора начинать подготовку к выходу на полюс. И спросил, кто желает идти со мной к полюсу. Отчаянием и болью сдавило сердце: я увидел, что желания не выразил никто. Всё сумрачно и уныло отводили взгляд. А ведь в прошлую зиму выразили готовность идти со мною едва ли не все.

«Ну что ж, пойду один», — сказал тогда я.

И вдруг зашевелился и выступил вперёд Шура Пустошный, милый, большой мальчик. Вслед за ним встрепенулся Линник и тоже вышел. На том и порешили. Тем более что оба здоровее остальных сейчас. Линника ты, должно быть, помнишь — это каюр, вечно возился с собаками в Архангельске на экспедиционном дворе. Помню, как и ты кормила собак, причём входила к ним за загородку смело в своём белом платье, и они тебя не трогали. Ну а Пустошный — ученик лоцмана, он дважды приходил к нам тогда с лоцкомандиром Олизаровским, который просил меня за него. Оба эти матроса, пожалуй, больше других устраивают меня в качестве спутников в предстоящем решительном походе. Они уже многое умеют и неплохо закалены новоземельскими путешествиями. Была у них ссора в один из первых дней плавания, едва не кончившаяся плохо. Но на другой же день от неё не осталось и следа, они вновь были дружны, и я в то трудное для экспедиции время решил не ворошить их прошлую распрю.

Теперь оба вовсю готовятся. Делают шлейки для собак, новую упряжь, готовят нарты, одежду и прочее снаряжение. Велел посадить их на усиленное питание и освободить от всех судовых работ и вахт. Кушаков этим почему-то недоволен. Вообще у Линника с ним натянутые, выражаясь мягко, отношения. Похоже — нашла коса на камень.

Болезнь моя почти не мешает мне много работать и читать. Делаю предпоходные прикидки, расчёты, готовлю инструменты, карты. Усиленно занимаюсь английским. Начал читать в подлиннике работы по магнетизму — это мне пригодится в полюсном походе. Проработал «Физическую географию» Шпиндлера. Весьма интересная и полезная вещь. Читаю литературу. Прочёл уже здесь Гюго «Отверженные», остро переживал страдания Жана Вальжана. С удовольствием проглотил диккенсовские «Замогильные записки Пиквикского клуба». Замечательный юморист! С удовольствием прочитал «Рассвет» Данилевского и выписал даже из него эти строки: «Жизни только тот достоин, кто на смерть всегда готов». Сильно сказано. Вызывает очень глубокие размышления о смысле жизни вообще. Всё чаще задумываюсь, причём приходит как-то само по себе, будто кто-то второй я или даже какой-то посторонний, но хорошо меня знающий вызывает на беседу, на раздумья, навевая и сомнения.

Всё чаще овладевает душою тоска, а сердцем — боль. Тоскуешь, оказывается, по родине, по дому. Смертельно скучаю по тебе.

В такие минуты единственной отрадой бывает сознание, что от родины, от тебя отделяет одно лишь море. Хорошо чувствовать близость родины.

Вот и сейчас сижу пишу, а из кают-компании доносится патефон — голос Плевицкой. Она поёт «Стеньку Разина». А я живо вспоминаю, как слушал её вместе с тобой в дворянском собрании.

Начал под руководством Визе заниматься музыкой.

Обрабатываю рукопись своей книги о Колымской экспедиции девятьсот девятого года.