О том, что сильнее нас: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

В общем — спустя неделю после разговора я решил своё обещание нарушить и одно-единственное письмо всё же написать. Большое. Имея в виду второй вариант, но допуская пути отхода. Расписал этот второй вариант. Не стесняясь в выражениях. На протяжении целой страницы, фигурально выражаясь, мешал Ленку с навозом. Подвёл к логичному выводу, что раз уж она всякий раз, соприкоснувшись хоть со мной, хоть с воспоминаниями, немедленно предаёт и продаёт очередной кусок той памяти, — сейчас если чего и осталось, то уже мало, а если после этого письма продаст ещё кусок, не останется и вовсе ничего. Отсюда — вердикт. Если Ленка сорвётся, не дожидаясь, пока улягутся и устаканятся последние события, — помогать буду в полном объёме и с радостью. А если дождётся, на что я давал месяц, и сорвётся только потом — дальнейшая помощь будет чисто номинальной: только по прямой просьбе, только вещественная и конкретная, только в рамках, безо всякой собственной инициативы. Более того — каждое Ленкино слово будет изучаться под микроскопом. И при наличии подозрения на малейшую ложь, на малейшую недомолвку — помощь будет прекращена полностью. Ещё более того. В этом случае я не приму сам её звонка или визита, а увижу где на улице — перейду на другую сторону. У нас есть общий друг Лёша. Я ему доверяю. Пусть к нему и обращается. Простейшие вещи и пути для оказания Ленке помощи, вплоть до той конной базы, я отдам ему. Если этого будет достаточно — предпочту, чтобы он меня и в известность не ставил. Если нет — пусть он обратится ко мне и объяснит, почему, на его взгляд, необходимо моё прямое участие. Гм. Это здесь оно всё так кратко, а на самом деле писулька получилась страницы на три. В целом сводящаяся к тому, что оставляется одна лазейка, и та узкая-узкая. Причём только для вещественного. А что до восстановления уважения или доверия, так оно теоретически-то также возможно, но требует гораздо больших сил и гораздо большего времени, и это уже совсем иная тема, про которую, пока не на свободе, речь не может идти в принципе.

Я уже готов был отправлять письмо, перечитал его трижды, дал прочитать Нике, по её совету ослабил ядовитость пары фраз, залез в Интернет, открыл почту, и… И там лежала записка от Ленки. Что она собралась-таки сходить на выставку, завтра там будет, что она хочет туда отвезти свою единственную близкую подругу, которая из Питера, но сейчас у неё в гостях… И хочет попросить, чтобы меня там не было.

Хорошо. Раз так — с письмом подождём. Если она собирается подруге показать — ещё лучше. Есть шанс, что она с подругой, не ограничившись показом, ещё и поговорит и даже посоветуется… Хотя — откуда у неё питерские подруги, да ещё лучшие? Сроду не было. Да и в Питер за последние немало лет она только пару раз с Мишей к его родственникам ездила. Значит — из его круга? Или? Да и вообще питерский народ — странный. Как и сам город. Город, в котором что ни улица, то проспект, а что ни подъезд, то парадное. Не люблю Питер. Ладно, увидим. Сейчас же — надо отменять обе запланированные на выставке сегодняшние встречи.

Оказавшись на выставке через пару дней я, конечно, не удержался от того, чтобы опросить бабушек-хранительниц, одна из которых всегда находится в зале. Бабушки — народ наблюдательный. А меня очень интересовало, была ли Ленка, на что была похожа, долго ли бродила, с подружкой ли — был ли у них трёп или молчали, пошли ли они потом на выход или же в кафе, продолжать разговор… Ленку бабушки не заметили, хотя обе, когда я им фотографии, на стенках висящие, показал, начали клясться, что заметили бы обязательно. Гм. Обдумывая, что бы это значило, я механически полез пролистать гостевую книгу за последние дни. Ленкина запись там оказалась. Как ни странно. Вот уж не ожидал. Хм. Книгу — отложил. Начал расспрашивать бабушек тщательнее. Заметил систему. Похоже, что они обращали внимание на одиночных посетителей только если те вели себя очень уж неадекватно или выделялись особо экзотической внешностью. А вот тех, кто вдвоём, замечали всех. А если двое разговаривали — то и в мельчайших деталях. Понятно. Значит, подружки не было, подружка предлогом была. Взял книгу опять. Бабушки продолжали свой рассказ. Вдруг в их описаниях проскочило нечто знакомое. Ну-ка, ну-ка, а вот такие жесты были? Были. Ясно. Сашка со своим новым кавалером. Вот сюрприз так сюрприз! Так, а это что такое? Абсолютно бессмысленная запись с основательно поносной руганью… Неужели? А вот такого-то — не было часом? Был… Перед самым закрытием, собственно — последний посетитель в тот день. Минут через пятнадцать после предпоследнего. Один был. Быстро пробежался, а потом черкнул что-то в книге, мы пока не прочли.

Придя домой, первое, что я сделал, — достал то неотправленное Ленке письмо. Мало-мало даже дописал, теперь оно было намного крепче, ехиднее и даже злее. Объяснил, что хотел отправить вот это вот, далее нетронутый полный текст, а теперь вижу, что мало, и вот тебе ещё и постскриптум. В постскриптуме же — выдал ещё одну страницу самой поганой ругани, на которую был способен. Нет, без матюгов, на матюги никто не обижается, — самая поганая руготня, она без единого крепкого слова бывает. Добавил, что раз у неё столь мощный комплекс вины, что он её там и держит, — так пусть хоть не подличает, а разозлится как следует. Лучше всего — до ненависти. Не может на себя, не может на этого ублюдка — так пусть хоть на меня. Пусть это письмо предлогом будет. С удовольствием. Но вот то, что эта мразь притащилась ко мне на выставку на её хвосте, воспользовавшись полученной у неё информацией, что меня там нет, — та самая последняя капля. Тот самый последний проданный кусок всего, что было. Хватит. А ещё — если Миша вдругорядь начнёт гадить в мой адрес, словит очень крепко. И отправил.

Через два дня та запись в гостевой на выставке исчезла. Кто-то вырвал страницу, да так ловко, что бабушки-хранительницы умудрились этого не заметить.

Позвонил Лёше. Рассказал, что к чему, передал бразды управления ситуацией. Попросил, тем не менее, Ленке периодически звонить, а возможно, и приглашать куда-либо в поездки. Мне рассказывать только то, что сам считает необходимым, не более. По-моему, он на этом подумал, что у меня совсем колпак поехал.

А всё равно, несмотря ни на что, поверить в то, что Ленка превратилась именно в это, я не мог. Что-то было двойственное во всех разговорах с ней. Что-то было двойственное и во всех её действиях. Дальнее отслеживание ситуации необходимо было продолжать, но единственное, что можно было делать, — это, если вдруг замечу существенные признаки изменения, звонить Лёше и просить ускорить очередной его звонок Ленке.

А он — звонил. Раз в пару недель. Приглашая в очередную вылазку в катакомбы. Каждый раз Ленка отвечала, что в этот раз не может, но просила обязательно продолжать приглашать. Больше ничего особого не происходило. Даже её Миша практически никак и нигде не обозначался. Его всё же взяло на работу какое-то микроскопическое новостное агентство, снабжающее совсем уж бульварную прессу позавчерашними новостями и «эксклюзивными» комментариями на непонятные темы никому не известных политиков и учёных, с гонораром в один доллар за один эксклюзив. Так — тянулось до апреля.

А вот в апреле — произошло многое. Во-первых, гражданин Миша опять решил обнаглеть. За одну неделю вдруг четверо моих друзей, совсем разные люди, разных профессий, разного образа жизни, плюс один сотрудник в моём институте — вдруг чуть ли не хором рассказали о прилипшем к ним для интервью неординарного идиотизма журналисте, умудрившемся во всём, что напечатал, перепутать всё на свете: названия и подчинённость институтов, катализатор с кристаллизатором, шапку с шахтой, всякие там пассажи о протонных лучах в батарейках и вроде того — перлы пёрли один за другим. Словом, в точности уровень и стилистика того самого марктвеновского редактора сельскохозяйственного журнала. Как они ржали и как краснели перед друзьями. Почему, собственно, и начали рассказывать всем подряд, не дожидаясь ехидных вопросов. Разумеется, за всем этим нарисовался Миша. Забавно — но он умудрился выяснить мой круг общения, но при этом умудрился не выяснить, где я сам работаю. Ух с каким восторгом тот, который сотрудник, рассказывал, как журналист вдруг обратил внимание на то, что весь коридор завешен моими фотографиями, и тут же, сославшись на срочное дело, бросился бежать, а для завершения интервью позвонил через пять минут с соседнего таксофона!

Пока я размышлял, как на сей демарш правильно отреагировать, — реагировать-то безусловно надо было, но абсолютно неясно, каким манером, — появился шестой. Шестым был знакомый врач со «скорой». Знакомый ещё по спасательному отряду, который я когда-то очень давно возглавлял в течение пяти лет подряд.Шестой — вдруг за кружкой пива начал жаловаться, что совсем-де пресса опустилась и разложилась, про «скорую» вот, которая худо-бедно выжила и работает, несмотря на проблемы с финансированием и прочим, начала писать мерзейшие и гнуснейшие пасквили, называя персонал «скорой» врачами-убийцами, поливая их такими помоями, что дальше некуда… И главное — хотели ведь найти журналиста, табло начистить, так нет, никто в том агентстве не знает, кто он таков. Даже то, кто статью в печать пропустил, осталось неизвестным

Врачей «скорой» я уважаю. Не раз их вызывал — и себе, и друзьям, и родным, не раз с ними сотрудничал… Есть, конечно, отдельные и алкаши, и неучи, но — ну очень отдельные. А так — скорее подвижники. В общем — выслушать оказалось мало, пошли смотреть в Интернете, о чём речь. Да. Гадость феноменальная. То, что под копией этой статьи на сайте «скорой» сотни возмущённых откликов, вполне закономерно. Имя-фамилия журналиста — поиск даёт ещё три сходных пасквиля на другие темы и фиг что больше. А там, где первоисточник — нет ли пространства для комментариев? Что там пишут? Поискали первоисточник. Не знаю уж зачем, по привычке, наверное, — но в Гугле я кликнул не переход на саму страницу, а просмотр страницы, сохранённой в гугловском кэше. И — надо же! Под текстом стоят совсем другие имя-фамилия. Ленкиного Миши! И всё это — в том агентстве, где Миша работает, причём работает аж редактором отдела науки. А кто вам там в агентстве сказал, что неизвестно, откуда статья? Такой-то… Ну так он сам её и написал, а уже разместив в ленте, понял, что огребёт. И заменил свою фамилию на псевдоним. Ребята его сразу поймать не смогли — из агентства его уже взашей выгнали. За другое. Впрочем, в ту дискуссию на сайте «скорой» я пару намёков кинул — если кому интересно станет, найдут. Стало. Нашли. Написали там же в открытую. Когда-нибудь — аукнется.

Вот я сразу и отписал Ленке. Что предупреждал. Что это письмо — не угроза, не просьба, а информация для неё. Что на этот раз меры приму, а некоторые — уже принял. Что отвечать незачем, всё равно читать не буду. Добавил, что она мне в письме хвасталась, будто их уже пару лет как обещают взять в действительно интересную экспедицию, — так я подозреваю, куда. Слишком оно предсказуемо. Раскопки на Алтае или по соседству. Не советую. На тех раскопках всякий раз целая куча моих родственников болтаются, а некоторые так и в лицо её знают. Как в воду глядел, кстати. В следующий раз они поехали на раскопки в Туву. И к ним — подъезжали на машине двое моих родственников, ненадолго правда. Но тот, который её в лицо знает, — оставался в машине. А ещё стояли они на одной из раскопок — по соседству с деревушкой, где ещё одна моя знакомая живёт. Наверное, в отъезде была, иначе бы нагрянула. Потому как фанатка и археологии, и фотографии, и спелеологии — мигом бы общий язык с Ленкой нашла. А новеллу она читала, и вопросы — задавала.

Полгода спустя:

– Знаешь, Володь, статья была действительно очень гадкая. Нельзя было так писать. Я это Мише так и сказала. Но она была написана по реальным событиям, когда «скорую» действительно пришлось ждать очень долго и, не дождавшись, вызывать за большие деньги коммерческую.

– Извини, Лен, но статья вообще о другом. А какие пробки в Москве на дорогах — ты знаешь не хуже меня.

– Ну да, но одно дело — когда кто-то, а здесь с моей мамой было. У неё давление высокое, она вызвала медсестру из поликлиники, чтобы сделала укол, снижающий давление. А та всё перепутала — и наоборот, укол для повышения давления поставила. Мама сразу в обморок и свалилась.

– И что — медсестра, видя это, ушла? Не бывает. Кстати, ТАКОЙ путаницы — тоже не бывает. У тебя мама, как ты рассказывала, под постоянным наблюдением, тут не путают.

– Не знаю. Она мне позвонила, что ей плохо, я приехала — а она в обмороке лежит. Мне пришлось Мишу вызвать на помощь.

– Ничего не понимаю. Когда это было?

– В январе.

– Слушай, а это было не сразу же после того, как ты маме «всё» рассказала, она «раскаялась» и ты политического убежища попросила, но потом передумала?

– На следующий же день…

– Ты что, правда не понимаешь, что это была очередная симуляция, специально для того, чтобы вызвать Мишу, заставить вас вместе её обихаживать и на том тебя у него оставить?

– Мама — не симулянтка!

В том же апреле — Ленка вдруг приняла Лёшино приглашение ехать к нему на празднование в катакомбах совмещённого дня рождения — и его собственного, и Тани, его жены. Одна. Я спросил, на который из двух дней — специально, чтобы приехать самому на другой, не встретиться. Оказалось — на оба. Пришлось самому не ехать, а Лёше с Таней — оставаться без моих поздравлений.

– Володь, а ведь ты во многом, наверное, прав был, что попросил. У Ленки сейчас всё ОЧЕНЬ плохо.

– Чуть-чуть подробностей — можно?

– Да нету никаких подробностей. Манера вести разговор, манера держаться, куча разных мелочей, ни одна из которых ни о чём не говорит. Но если в сумме — всё очевидно с первого взгляда. Все эти мелочи показывают, что человеку очень плохо. И причина, скорее всего, не только в нём. Может быть — и не столько в нём. Но то, что Ленке сейчас нужна помощь, — точно. И помочь ей — очень хочется. Буду пробовать, хотя не знаю как.

– Обо мне — был разговор?