— Это дома.
— Не может быть!
— Пастуший поселок. Я когда-то жил там.
— Тогда?
— Правда, очень недолго; потом я переселился из этой деревни в монастырь.
— В тот монастырь, где ты срисовывал картину, а потом смертельно заболел?
— Да. Смертельно.
— Этот монастырь находится недалеко отсюда?
— До сумерек мы будем там.
— Извини, но мне еще нужно спросить тебя.
— Так спрашивай же.
— И в этом монастыре ты пережил кошмар?
— Там я пережил это. А теперь — пойдем!
Я видел, что ничто удержать его не могло. Итак, я пошел с ним.
Глава 4
Мы шли туда вверх по крутой тропе в скалах; перед нами было сверкающее великолепие Аппенин, а позади нас — римская Кампанья. Однажды, когда я остановился, чтобы перевести дух, и оглянулся назад, то увидел, что подо мной была бездна. Великий Рим вдалеке казался мне крошечным мерцающим пятнышком, крутая холмистая поверхность окрестностей Рима казалась плоской равниной, а протянувшиеся на много километров вглубь заросли казались узкой полоской тени вдоль светлого морского побережья.
Ослепительно сверкавшее море высоко упиралось в горизонт. Мне казалось, что при ясной погоде отсюда можно увидеть побережье Корсики.
Место, которое мы, по словам Фердинанда, должны были достигнуть до наступления темноты, находилось якобы в горной складке; тем не менее, пока оно ускользало от моего взгляда, как бы я ни всматривался. Мы чувствовали такую уединенность, словно мы были единственными живыми людьми в этой каменной пустоши. Даже перезвон колокольчиков пасущегося стада или лай сторожевой собаки не нарушали это гнетущее безмолвие. Пара соколов беззвучно кружила над нами; только юркие ящерицы шелестели в выжженном летним солнцем колючем кустарнике, который скудно произрастал на голых известняковых глыбах.
Мой друг несся впереди, да так быстро, что я с трудом поспевал за ним. Его лихорадочное нетерпение постепенно передавалось и мне. Тому способствовали также заброшенность и дикость местности, которую возбужденная фантазия населяла призрачными образами и в которой разыгрывались воображаемые ужасные и таинственные события. И упорно возвращались ко мне мучившие меня вопросы: «Что же это было? Куда он меня ведет? Что с ним на самом деле?»
Один раз Фердинанд остановился, подождал меня и пробормотал: «Я не понимаю, что случилось. Здесь и тогда было пустынно. Но такой мертвой безлюдности не было! Дорогой, правда, давно никто не пользовался, но тут ее, кажется, совсем нет. Что все это значит?»
Я попытался его успокоить: «Вероятно, в монастырь добираются другой дорогой. По этой, в любом случае, могут ходить только козы. Сам посуди: ты больше десяти лет не был здесь, поэтому не должен удивляться тому, что и здесь кое-что изменилось — даже в этой дикой глуши».
— Туда не может быть другого пути!
— Почему это не может?
— Ты сам увидишь.
Я сделал последнюю попытку удержать его от поиска места, с которым были, казалось, связаны такие жуткие для него воспоминания. Кроме того, он был хрупким и больным человеком. Стараясь говорить почти весело, я заметил: «Знаешь, мой мальчик, лучше всего будет вернуться — по крайней мере сегодня. Советую вскарабкаться к той куче камней, которую ты назвал деревней. К тому же я бы совсем не прочь съесть чего-нибудь горячего и жареного. Уж на ягненка там, наверху, мы спокойно можем рассчитывать. Я обещаю приготовить его в таком соусе, что мы сможем устроить роскошный пир. Как — это уже мое дело. А утром мы сможем отправиться к твоему заколдованному монастырю».
— Ладно!
— Итак, ты согласен?
— Абсолютно.
— Тогда поворачиваем назад.
— Поднимайся наверх и жди меня там.