Лучшее прощение — месть: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Она сообщала адрес нотариуса Лаффона в Женеве, своего доверенного лица, под опеку которого передавался солидный капитал в долларах, французских франках, иенах и западногерманских марках, который перейдет сыну по исполнении двадцатипятилетнего возраста. В случае смерти Франческо, капитал переходит Яне, вплоть до ее смерти, а затем к Мартине Рубирозе, дочери Франческо-старшего и Анник.

В случае преждевременной смерти Павловской, нотариус обязывался назначить опекуна, и в этом смысле письмо являлось свидетельством: в нем выражалось полное доверие Яны ее подруге Моник как возможной опекунше Франческо-младшего. Письмо оканчивалось обращением к Моник с просьбой в память о старой дружбе заняться воспитанием сына.

Обеспокоенный довольно пессимистическим тоном письма и тем, что Павловская тоже испарилась, подобно нашему Рембрандту, я запасся ордером на обыск в квартире Яны. Я позвонил у двери со слабой надеждой, что сама Павловская появится на пороге, хотя, принимая во внимание очередной поворот событий этого дела, должен был себе признаться, что почти не надеялся увидеть ее в живых. Перед моими глазами все еще стояло обнаженное истерзанное тело Дюваля, и я говорил себе, что если угрожавшие были теми же, кто убил посредника, то у бедной женщины оставалось мало шансов. Как я и предполагал, дверь не открыли. Я приказал своим людям взломать ее. Трудно описать, в каком состоянии я нашел эту квартиру. Диван, кресла, матрасы — все было вспорото и вывернуто наизнанку: вам прекрасно известно, что с этого, обычно, начинается обыск как у полицейских, так и у преступников.

Но тут еще и свернули биде и раковину в туалете, заглянули под ванну, подняли паласы и паркет, сорвали кое-где обои и даже расколотили дверь в надежде найти то, что искали. Мне показалось, будто я попал на стройплощадку.

Я сразу же попросил проявить пленку, отснятую Моник. По некоторым предварительным сведениям, полученным по каналам международной полиции речь могла идти об иранских террористах, фанатичных приверженцах аятоллы Хомейни. Я сразу же попросил принять необходимые меры, предупредил о состоянии боевой готовности во всех полицейских управлениях Франции, но все оказалось бесполезным: никаких следов Павловской и предполагаемых террористов. Хотя я и отчаялся увидеть Яну в живых, хотелось использовать все возможности. К сожалению, мои предчувствия полностью оправдались.

24 апреля руанская полиция прислала мне фотографию зверски убитой женщины, возможно, проститутки. Ее тело обнаружили на одной из строительных свалок, в сухом русле реки неподалеку от города. Хотя тело жертвы было невероятно изуродовано, сомнений не оставалось: это Павловская. Преступление выходило из общего ряда, совершенных в связи с проституцией или наркотиками. Все же несколько сомневаясь, я лично проводил Моник в местный морг для традиционного опознания. Перед прекрасным изуродованным телом подруги она сначала упала в обморок, а потом отчаянно разрыдалась. Эти негодяи на славу постарались в надежде вырвать у нее то, чего Павловская никак не могла знать, потому что ее бывший любовник абсолютно ничего ей об этом не говорил. Изнасиловав ее, они засунули ей в промежность бутылку кока-колы. Возможно, с помощью кусачек, они вырвали ей соски, гасили окурки о ее кожу, глубоко исполосовали щеку бритвой или очень тонко отточенным ножом, вырезали куски кожи, покрытые волосами. Не хочу здесь останавливаться на описании проявлений самой варварской, зверской и нездоровой жестокости. Хочу сказать только единственно, что осталось от красоты Павловской: глубокие и прекрасные ее глаза, редкой голубизны, необычайно широко распахнулись и гротескно уставились на смерть, возможно, в поисках причины подобной жестокости. Не знаю, как описать вам чувство бесполезности всего, бессилия и злобы, охватившее меня при виде этого изуродованного тела, которое даже в таком виде источало какую-то первозданную красоту. Быть может, из-за абсолютной невозможности что-либо сделать перед лицом этого неоправданно жестокого преступления или из-за подсознательного чувства восхищения этой женщиной, которое родилось во мне, когда я впервые увидел ее на фотографии, а, может быть, и еще из-за чего-то необъяснимого, внушенного мне видом этой несчастной жертвы и моих к ней чувств, наконец, попросту из-за второго поражения, которое я потерпел в этой борьбе, я почувствовал, что во мне закипает глухая жуткая ярость, стихийная ненависть к преступникам, личности которых, наконец, стали известны. Ясно одно: я не успокоюсь, пока не передам ее убийц в руки правосудия. Невозможно вот так, безнаказанно разрушать красоту.

Оставляю в стороне собственные ощущения, реакции и чувства и возвращаюсь к фактам. Должен вам сообщить, что подозрения, о которых я писал в предыдущем письме, оказались более чем обоснованными. Дома в собственном кабинете я обнаружил миниатюрные подслушивающие и передающие устройства, а наша тайная полиция следит за мной на протяжении всех двадцати четырех часов в сутки. У меня впечатление, что они ждут, когда я обнаружу что-то, чего они не позволят доводить до общего сведения. Меня беспокоят способы их действий и их желание остаться за кулисами. Я чувствую, что какая-то скрытая сила дергает меня за ниточки, как марионетку, и руководит всеми моими поступками. И я чувствую, что все эти действия не носят официального характера. Я чувствую, что я в ловушке, как лисица, за которой вплотную несется свора собак. Разница в том, что за мной по пятам мчится молчаливая и еще более злая свора, а часть выжидает в засаде, чтобы при удобном случае вонзить в меня свои клыки. Я ощущаю их присутствие и испытываю глубокое чувство бессилия. Это даже не тревога, возникающая из-за необычности дела, а сознание того, что передо мной противник, который сильнее меня и действует в тени. Он внушает мне чувство отчаяния в успехе моего расследования. Это настолько могущественные негодяи, что только таинственным досье можно их сломить.

Поэтому я интуитивно чувствую: найти документы — это победа, но одновременно, возможно, и смерть; не найти — поражение, но, вне всякого сомнения, возможность остаться в живых.

У меня ясное ощущение того, что меня затягивают в смертельную ловушку, а я не имею возможности сопротивляться. То же самое, что, конечно, испытываете и вы. Оба мы бродим в темноте лабиринта, останавливаемся, наткнувшись на стену и тщетно, лишенные света, стараемся найти из него выход. Во всяком случае, я постараюсь разобраться во всем этом, понять, кто они такие, кто стоит у них за спиной, какие цели они перед собой ставят и почему действуют тайно. Прилагаю к сему фотографии двух преступников, которых считаю виновными в жестоких убийствах Марка Дюваля и Яны Павловской. Не исключено, что сейчас они в Италии. Высылаю вам результаты моего расследования, проведенного с помощью единственного доверенного агента, на которого могу положиться, как на себя самого. Хорошо бы поскорее встретиться в Париже, чтобы проанализировать положение. Живой обмен косвенными уликами, впечатлениями и мнениями мог бы оказаться полезным для дела Рубирозы.

Будьте осторожны. До скорого! С дружеским приветом!

А. Брокар.

P. S. Драгоценности были похищены из римского филиала «Кристи» 2 декабря 1980 г. Оставляю вам возможность выявить связь (если она существует) между кражей драгоценностей, делом Рубирозы и исчезновением картины. А сам себе задаю вопрос: что за связь может быть между террористами и похищением картин?».

Глава 13

Калабриец

Комиссар Ришоттани, прочитав документы, высланные другом Брокаром, надолго задумался. Он особенно боялся за Джулию. Ей уже скоро тридцать, а она по-прежнему ведет себя, как взбалмошная девчонка, как будто не отдает себе отчета, насколько опасен и насколько жесток современный мир. К жизни она относится совсем не по возрасту, И все же он любил ее, возможно, именно поэтому: за ее двойственность, за любовную необузданность и за преданность. Она была постоянна и почти животна в своих привязанностях, но оставалась вечной девчонкой, оптимисткой, несмотря на всю жестокость мира, который нас окружает. Армандо очень опасался, как бы его враги не затянули ее в свои сети, когда ему удастся что-то обнаружить. После того, что произошло с Яной Павловской, у него уже не было иллюзий.

Почти полночь. Завтра он предупредит ее снова, еще раз скажет, чтобы была осторожна, посоветует уехать и немного отдохнуть, пока он не решит это дело Рубирозы. Это случится уже скоро. Если будет необходимо, придется ее очень попросить послушаться его. Кто-то там наверху очень сильно боялся. И он ни перед чем не отступится. А кто-то пониже тоже страшно боялся, но не за себя. Он поневоле улыбнулся: вот подтверждение того, что крайности сходятся. Какой-то жалкий комиссаришко, правда, с блестящим прошлым и накануне пенсии, дрожал из-за женщины, из-за своей женщины, из-за Джулии. С этой мыслью он вновь принялся за дневник Марио Силенти в надежде найти в прошлом Франческо еще что-нибудь, какие-нибудь факты, которые пролили бы свет на происходящее.

«…Похоже, что в любой точке земного шара обязательно встретишь какого-нибудь генуэзца и какого-нибудь «Сальваторе»[31], Не библейского, конечно, а калабрийского.

Я уверен, что даже на Луне первые астронавты наткнулись на них, генуэзца и калабрийца, яростно переругивавшихся между собой. Что их объединяет, так это «белин»[32], но первый поминает его в начале и в конце каждой фразы, а если употребляет по назначению, то делает это очень непринужденно, почти механически. Второй же настолько поражен и горд его наличием, что глаз с него не сводит, все его внимание, все заботы, все неуемное восхищение сосредоточены на этом предмете. Он будто бы говорит, вернее кричит на весь свет: «Я — мужик, как здорово-то, а? Загляните-ка ко мне в штаны!» Ну и все: кто ж его теперь удержит!

Не знаю, как теперешняя молодежь Калабрии, но у нашего Сальваторе все его достоинство помещалось между ног и целиком и полностью зависело от того, как оно там себя ведет. Ну, а в свои двадцать пять имел он достоинство вполне заслуживающее внимания.

Сальваторе и Сортир не могли, конечно, слишком симпатизировать друг другу. Один — маленький, нахальный, темпераментный, общительный и тщеславный, второй — холодный, равнодушный, подозрительный, сдержанный, а если и общительный, то по расчету. Франческо относился к Сальваторе со снисходительным терпением, а вернее с интересом антрополога. Джанни Сиракуза и Джузеппе Примавера его избегали, а я, Пьеро и Добрый Самаритянин, по причине общих корней, относились к нему с пониманием, прощая ему некоторые слабости.

Все мы, однако, сходились в одном: Сальваторе был просто помешан на женщинах. Невысокий, ладный, смазливый, он имел приятный голос и неплохо пел, аккомпанируя себе на гитаре, что и было главным источником его успеха у девушек и составляло наиболее заметную часть его индивидуальности.

Он вечно спорил, задирался и, в конце концов, всем нам немного надоел.

В отличие от Пьеро, который изводил себя и свою очередную пассию, Сальваторе, убежденный в общемировой значимости своих соображений, вовлекал всех нас в свои пустые рассуждения о девственности, о безоглядной любви и о безоговорочной преданности женщины тому мужчине, которому она отдалась. Короче говоря, у Сальваторе был такой кодекс: я могу тебя бросить, послать к черту, ты же меня — нет, дрянь этакая!

После многих легких побед и разнообразных страданий на эту тему, ему попался твердый орешек: Бритт. В отличие от других немок, Бритт была миниатюрна, очень хитра и гораздо умнее большинства своих землячек. В Париж она прибыла девственницей и с чисто немецким упрямством решила, что в Германию вернется либо в этом же качестве, либо замужней женщиной, а пока что она намеревалась вовсю развлекаться с итальянцами, которых считала симпатичнее других. Дни, из утилитарных соображений, она проводила с французами: практиковалась в языке, ну а более поздние часы целиком посвящала нам. В нашей компании ее воспринимали, как девушку Сальваторе, решившего во что бы то ни стало овладеть ею. Все к ней хорошо относились и ждали, когда же произойдет грехопадение, но Бритт была неприступна. Поцелуи и многое другое — сколько угодно, но вот семейный сейф из чистой крупповской стали должен быть остаться в целости и сохранности.

Мало того, эта пройдоха забавлялась тем, что старалась вызвать ревность Сальваторе, признаваясь, что если уж она ему когда-нибудь и изменит, то сделает это либо с Сортиром, либо с Франческо, из любви к Генуе и Риму. Она когда-то побывала там на каникулах вместе с отцом. Сальваторе так страдал, что ему не раз приходилось искать утешения в вине. Подвыпив, он становился агрессивным и искал ссоры или с кем-нибудь за соседним столиком или с самой Бритт, которая, скрипя сердцем, сносила это. Как-то раз, когда он слишком разошелся, вмешался Франческо и холодно сказал: «Кончай над ней издеваться и хватит пить. Ты ведешь себя как молокосос, демонстрирующий собственную глупость».

Что тут началось! Я сам сицилиец и свои кадры знаю, поэтому я успел перехватить Сальваторе, бросившегося на Франческо. «Сукин ты сын! Я тебя из-под земли достану, где бы ты ни был! Ни с одной теперь не перепихнешься! Где будешь ты, там буду и я, и всех их уведу у тебя из-под носа своей гитарой, да еще буду спать с ними на твоих глазах. Кто ты такой, чтобы так со мной разговаривать! Я убью тебя, засранец, кастрат, трус, северянин говенный!»

Франческо наблюдал за ним с презрительной отстраненностью. Несмотря на мои девяносто килограммов, я с трудом оттащил его прочь. На следующий день Сальваторе исчез, и Бритт сообщила нам, что, придя в себя, он от стыда подальше решил уехать ненадолго в Италию. Вернулся он через две недели. Извинился перед Франческо и принялся опять терзаться сам и терзать Бритт. Римлянин был однако не из тех, кто позволяет безнаказанно оскорблять себя. Сальваторе не выносил его невозмутимости, которую ошибочно принимал за бесстрастность, ненавистную бесстрастность северянина. На самом же деле речь шла лишь о манере поведения. Никогда не обнаруживать перед другими своих истинных чувств — вот в чем было его тайное кредо.

Как-то раз Бритт случайно встретила Франческо на бульваре Монпарнас, и они решили вечером сходить куда-нибудь вместе, в тайне от Сальваторе. Целый вечер они веселились во всю, танцевали, целовались, и Бритт позволила ему облизать себя с ног до головы. Я стал ее доверенным лицом и, деля себя отныне между Франческо и Сальваторе, немочка с любопытством следила за эволюцией собственных чувств, обсуждая все это со мной.

Проводя время то с одним, то с другим, она постепенно занималась сравнениями между ними.

По-моему, все это ее сильно развлекало. Но однажды утром Бритт вбежала в мою мансарду вся в слезах.

Из ее рассказа следовало, что Франческо почти удалось овладеть ею в какой-то момент, когда, ослабев от его ласк, она позволила ему кое-что. Он уже почти вошел в нее, когда отчаяние придало ей силы и ей удалось освободиться и убежать. Теперь она не знала, что делать, потому что чувствовала, что в следующий раз не сможет устоять. Она хотела его всем своим существом, тело ее сгорало от желания, но мысль о Сальваторе не давала ей покоя. Полились отчаянные слезы. Я пытался ее утешить, но про себя умирал от смеха. «Ну и ну! — думал я. — В результате всех своих адских мук Сальваторе удалось и у Бритт усложнить характер!» Я посоветовал ей несколько дней не видеться с нами, разобраться в своих чувствах и остановиться на ком-нибудь одном. Больше мы ее не видели. Через месяц я получил письмо, где Бритт признавалась мне, что ее выбор пал на Франческо, но, поскольку она не из тех, кто ищет легких связей, она решила вернуться во Франкфурт и подождать что будет.

[31] В итальянском языке «Saivatore» — «Спаситель».

[32] «Belin» — диалект, название мужского полового органа (ит.).