Лучшее прощение — месть: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Римлянину, как видно, не очень-то нравились геометрические фигуры. Классический любовный треугольник был слишком тяжелым компромиссом для его гордости. Он предпочитал окружность. Несостоявшееся отцовство не очень его травмировало. Франческо был человеком действия, а для подобных людей само действие — лучший бальзам на раны, оставшиеся после драмы.

В отличие рт Франческо я был человеком созерцательным и ленивым от природы. У меня была масса времени, чтобы поразмышлять обо всех, самых интимных вариациях нашей связи с Брижитт, навсегда оставаясь верным ее памяти. Неспособный броситься в водоворот жизни и пережить новые воспоминания, я предпочитал жить экстазом прошлого, а не рисковать и не стремиться к новым приключениям.

А вот наш Франческо как с цепи сорвался. Днем он бодро работал, а ночью начинал развлекаться с такой яростью и постоянством, что, похоже, путал развлечения с работой. Оправдывался он тем, что должен наверстать упущенное.

Он специализировался на англичанках и ухитрялся иметь дело сразу с тремя. И все три были студентки «Альянс франсез». Однажды, по странной игре судьбы, все они одновременно спустились по лестнице к выходу из института. Римлянин, естественно, ждал только одну. Нисколечко не смутившись, он представил девушек друг другу, извинился, что не может больше задерживаться из-за работы и оставил всех троих на лестничной площадке, как будто каждая из них была просто его знакомой по институту. Потом он присоединился к нам в одном из баров на Монпарнасе и, поскольку все мы были с дамами сердца, извинился, что пришел один, потому что ему казалось безнравственным и показушным приходить сразу с тремя. Сортир воспользовался случаем, чтобы выдать одну из своих вульгарных шуточек, которые не стоит здесь повторять. Джанни Сиракуза предложил всем выпить. Ему хотелось пустить пыль в глаза одной немочке, похожей на мейссенскую статуэтку.

Прошло почти полгода, и Николь вновь появилась на горизонте с покаянным письмом. Адвокат X тем временем женился на восемнадцатилетней, невероятно богатой провансалочке, забеременевшей в ходе матримониальных баталий. Друзья побаивались за Франческо, а я нет, потому что понял: он был настоящий мужчина. Он, как и раньше это бывало, сделал вид, что все еще находится в ее власти и пригласил ее в театр.

Раньше все их стычки и перепалки проходили довольно мирно, потому что Николь вполне хватало адвоката в постели, а с Франческо она любила сходить на танцы или посмотреть какую-нибудь пьеску на Бульварах. Теперь, когда адвокат пристал к семейному берегу и покинул ее, Николь чаще стала вспоминать о Франческо в постели: ей он нравился не меньше, а может и больше адвоката. Она была большой любительницей этого дела. Чтобы устоять перед соблазном, Римлянин перед свиданием с Николь выпускал пар с одной из своих англичаночек. Потом отправлялся на встречу с Николь и вел ее в кино или театр. Чтобы постоянно держать ее в узде и придать определенную изысканность собственной мести, он иногда звонил ей в обед на работу и приводил в свою маленькую квартирку на рю Коньяк джей, которую снял совсем недавно. Здесь они обедали макаронами, а на десерт быстренько, попросту, перекручивались в постели. Потом он бегом провожал ее на работу. Неоднократно она пыталась убедить Франческо, что могла бы провести и ночь в его квартирке, но он невозмутимо отвечал:

— Сокровище мое, говорят, идет потрясающая пьеса «Боинг, Боинг». Ни за что на свете я не хотел бы лишать тебя этого удовольствия.

Месть длилась почти год. Наконец он устал и оставил Николь. Она вышла замуж за врача, который, к большому огорчению Николь и ее матери, не хотел детей.

Никогда я так глубоко не уважал Франческо, как в то время. Я чувствовал его рядом, как брата. Он жил и наслаждался местью как настоящий сицилиец и частенько шутил:

— Лучший способ простить — это отомстить.

Я часто спрашивал сам себя, не был ли и он сыном нашего острова, потому что он рассуждал, как и я: а для нас, сицилийцев, месть — это культ. Для нас, сицилийцев, месть — это религия. Для нас, сицилийцев, месть — это искусство. Но, прежде всего, для нас, сицилийцев, месть — это память».

В этом месте дневника Марио Силенти комиссар Ришоттани нашел несколько заметок комиссара Брокара.

«Дорогой друг,

из чтения воспоминаний, или, если хотите, этого дневника Марио Силенти я могу вполне определенно сделать вывод о двойственности характера Франческо Рубирозы.

Друзья вспоминают о нем, как о человеке скрытном, внешне холодном, расчетливом, способном замыслить и долгое время осуществлять план тонкой мести из-за событий, с моей точки зрения, незначительных, как это было с Николь. Незначительных в том смысле, что это просто проходные эпизоды любой человеческой жизни. Но в то же время он мог быть щедрым и отзывчивым с друзьями, хотя со многими из них и обращался свысока.

Жена, Анник, напротив, описывает его как человека тоже щедрого, но подверженного ужасным вспышкам гнева и движимого непомерными амбициями.

Углубившись в чтение вы заметите, как нарастает это стремление мстить, Я бы даже назвал его патологическим. Оно порождается непомерной гордостью и столь же сильным желанием первенствовать во что бы то ни стало, любой ценой.

Получается очень сложный портрет еще и потому, что необходимо с должным вниманием отнестись и к развитию его характера в молодости, т. е. в период, описанный Силенти, а затем и в зрелые годы, когда он встретил первую, а потом и вторую жену.

К гордости и мстительности молодого Рубирозы следует добавить и его непомерные амбиции, которые странным образом стали проявляться к сорока годам.

Я согласен с вашим утверждением о том, что глубокое знание участников этой драмы поможет разрешить это дело, но не это является главным и определяющим фактором. Что же касается Франческо Рубирозы, одного из составляющих эту мозаику, мы выставили на свет все грани этого кусочка, определили его основной цвет, и все же пока что можем лишь сказать, что кусочек этот у нас в руках, но мы не знаем, куда его поместить.

Я все более убеждаюсь, что, независимо от причин глубокой ненависти, разделявшей двух основных исполнителей драмы Рубироза, истину, видимо, следует искать и в этой проклятой документации, растворившейся в воздухе не хуже картины Рембрандта. Всякий раз, когда мы входим в контакт с людьми, которые могли бы помочь в нашем расследовании, их систематически убирают (вспомним нотариуса из Женевы), а на горизонте возникает документация, видимо, очень неугодная некоторым, пока что не установленным личностям.

В общем, дорогой Ришоттани, я бы поставил все, что у меня есть, на поиски документов. Заканчиваю и уверяю вас, что эта длиннющая тирада сделана для того, чтобы показать: дело Рубирозы и для меня стало чем-то вроде наваждения. По-моему, за мной следят. До скорого.

Ален Брокар».

Прочитав заметки Брокара, комиссар Ришоттани задумался. Он отдавал себе отчет, что следствие усложняется, и дело Рубирозы принимает исключительно опасный характер. Оно разрастается до международных масштабов, и невозможно предвидеть все повороты и опасности в его развитии. Его очень огорчал тот факт, что он втянул в это муторное дело своего друга Брокара, а вся эта неопределенность могла превратиться для Брокара в смертельна опасный капкан. Он вспомнил угрожающие намеки начальника полицейского управления: «Когда Рим повелевает, Турин трепещет». Но то, что Рим мог заставить трепетать и Париж, подразумевало сообщничество и попустительство со стороны политических и полицейских кругов. И речь тут шла не просто о страхе перед каким-то итальянским шишкой.

Холодный пот прошиб комиссара Ришоттани. Это не был страх за себя: в горах он не раз встречался со смертью лицом к лицу, так что стал считать ее кем-то вроде постоянной подружки. Но смерть в горах — довольно обычное дело. Здесь человек бросает вызов их первозданным вершинам и выступает против целого мира скал. Вот вырвался крюк, вот кусок коварной скалы сорвался под неопытной рукой, недостаточно умело пытавшейся проверить ее надежность… К этим опасностям следует еще добавить заносы, холода, снежные бури, способные пригвоздить тебя к стене на несколько дней. Ты чувствуешь, что уже не в силах сопротивляться, что силы покидают тебя, а тело постепенно леденеет и теряет чувствительность, смерть, кажется, уже неминуемо приближается к тебе, а сил, чтобы с нею бороться, у тебя уже почти не осталось. И именно потому, что ты видишь смерть совсем рядом, ты начинаешь сопротивляться с силой отчаяния, и тебе удается выстоять, дождаться спасателей. Это всегда жестокая, беспощадная, но честная борьба с грозным противником, которого ты видишь и действия которого можешь предвидеть. Дело же Рубирозы все более и более усложнялось, а сквозь густой туман, окутывавший его, даже не просматривались, а лишь чувствовались коварные, и невидимые силы, которые играли нашими следователями, как последними пешками на шахматной доске собственных желаний. Они с Брокаром вступили в коварную игру. «Ладно, там видно будет», — сам себе сказал комиссар Ледоруб с холодной решимостью, и вновь принялся читать дневник Марио Силенти. Такие давние события, как далеки они от теперешней жизни. Девственность, аборт, вопросы чести, дружба — все это как-то исказилось за дымкой времени и, казалось, отошло на тысячи световых лет.

…И, все же, все это было сравнительно недавно…

И Ришоттани вновь вернулся к чтению этого странного дневника.

«…Мы не замечали, как летело время, но помню, что с 1952 по 1955 годы произошло много событий. В то время как мои годы пролетали в ритме демимонденок, мелькавших в парижских кафе на Бульварах, Франческо вошел в круги местных антикваров и нашел новые рынки для своего семейного дела. Он уже несколько лет мечтал увидеть свое имя на рекламах Фобура Сен-Оноре или Кэ Вольтер, самых знаменитых улиц, где торгуют произведениями искусства. Продажа бронзы дяди Самуэля, изготовленной на его «дипломированной литейной», шла полным ходом. Франческо продавал эти бронзовые изделия как копии, некоторые антиквары перепродавали их уже как старые копии, а некоторые и как древние. Дядя сам или с несколькими компаньонами совершал скоростные налеты на Париж для закупок антиквариата.

Наши дружеские отношения с Франческо незаметно, но постоянно крепли. Какое-то невидимое родство душ влекло нас, столь различных внешне, друг к другу. Какие-то частички наших личностей полностью совпадали, и их можно было бы заменять друг другом, как при игре в головоломки, а другие были прямо противоположны, но взаимоуважение позволяло нам быть друзьями, несмотря на расхождения.

Однажды он пригласил меня поужинать вместе с дядей, Самуэль по-отечески мне улыбнулся, все время смотря куда-то вниз. Во время ужина он был предельно вежлив, У меня создалось впечатление, будто он принял меня за важную персону. Он сказал, что ему очень приятна наша дружба.