Лучшее прощение — месть: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

— Чао, Марио! — сказал Пьеро. — Вот Франческо. Новенький, только что из Рима.

— Привет!

— Здорово!

Голодного и одинокого Франческо он встретил в одном из кафе. Когда тот понял, что Пьеро итальянец, он обрадовался и попросил помощи. Франческо с трудом говорил по-французски и плохо ориентировался в городе. Он просто его не понимал.

Он жил в маленьком отеле на рю Сольферино и почти два месяца искал работу, правда, не нашел, и даже не успел ни с кем поговорить об этом. Из-за одиночества, отсутствия человеческого общения, из-за невозможности объясниться он вел какое-то полуживотное существование. Пьеро сказал ему, что в Париже, чтобы найти работу, необходимо, прежде всего, уметь говорить.

— Иди и запишись в Alliance Francaise. Там ты встретишь вагонами народу со всех частей света, а если будешь продолжать один — с ума свихнешься. К тому же в школе ты найдешь столько этих «ходячих дыр», что тебе уже будет не до одиночества.

Он отвел его куда надо и записал на вечерние курсы. Так Франческо вошел в нашу компанию, если ее можно так назвать. Ведь в Париже вы можете встретить сколько угодно людей, даже прожить ними бок о бок год или два, сообща веселиться на пирушках, сообща грустить и вместе опохмеляться. Потом ваш друг исчезает на год или на два, и от парней или девочек из другой компании вы узнаете, что он убежал в Германию или Англию, или Бельгию в поисках работы или просто со своей девушкой. Через год или два он вновь появляется, рассказывает вам все свои приключения, делится с вами опытом, и все начинается с начала, как будто он выскочил куда-то на день.

Париж — вовсе не гнездышко, в котором можно высиживать одни и те же яички, а перекресток на пути перелетных птиц, и дружба в Париже — тоже страница. Она приходит и уходит, как сменяют друг друга день и ночь, как меняется настроение в любви, как меняется само время со своими настроениями, бурями, задумчивостью дождей, яркостью солнечных дней и порывами ветра.

Пьеро сразу же спросил, что я думаю о Франческо. Я ответил:

— Дай мне немного времени, пусть распустится, пусть перебесится, потому что, мне кажется, он соскучился не только по спагетти, а прежде всего, по нормальной девке. Вот тогда я скажу тебе, что я о нем думаю.

Нудила, как мы окрестили Пьеро, стал опекать Франческо, который получил у нас прозвище Римлянина. Среди моих друзей, вращавшихся среди столиков различных кафе, Франческо Рубироза был единственным человеком, который посвящал развлечениям, т. е. женщинам, только ночи. А днем он переходил от антиквара к антиквару, чтобы пристроить бронзу эпохи Возрождения своего дядюшки.

Поначалу я ничего не знал об этой бронзе и много лет считал, что речь, действительно, идет о XV веке, о Риччо, Роккатальята и других, чьих имен я не помню, а узнал только потому, что о них говорил мне Римлянин. Однажды, возвращаясь из Флоренции от родственника, у которого там была небольшая гостиница, я, благодаря болтливости и бестактности некоторых участников Биеннале антиквариата во Флоренции, узнал, что бронза дядюшки моего друга была полностью поддельной. Речь шла о почти превосходных копиях, выдаваемых за оригиналы и имевших хождение среди антикваров. Когда разговор заходил о старом Самуэле Рубироза, многие иронически намекали на «дипломированную литейную». Хотя жизнь и приучила меня к разного рода обманам, я удивился. Я знал Франческо много лет и считал, что он неспособен на бесчестный поступок. Со временем я убедился, что это был настоящий человек, а не quaquaraqua[25]. Я был свидетелем того, как он страдал от любви к одной женщине. Возможно, я даже не способен на такое чувство. Еще в самом начале его связи с Николь я боялся, что он окончательно расклеится. К счастью, мои опасения не подтвердились.

Он познакомился с Николь в «Белом шаре», ночном клубе со стриптизом и бесплатными билетами для студентов, которые заходили туда иногда, обязательно в час открытия, чтобы создать у постоянных клиентов впечатление постоянного оживления в зале. Прямоугольная эстрада была чуть приподнята к центру зала и проходила как раз между двумя рядами столиков. Лучшие места были с короткой стороны прямоугольника. Мы, естественно, располагались за одним из первых столиков у начала подмостков.

В тот вечер там были: я с очередной девочкой, миленькой француженкой, которую мы прозвали Куриной гузкой, потому что у нее была задорная попка с небольшим отлетом; Пьеро с бесцветной немочкой, очень в него влюбленной, к которой он относился снисходительно; Франческо и Сортир — еще один из нашей компании, прозванный так потому, что, стоило ему открыть рот, из него выплескивался поток непристойностей. Казалось, он был постоянно на взводе. Сам он был генуэзец и — как ни странно — хорошего происхождения, а не завсегдатай каких-нибудь темных переулков неподалеку от виа Прэ, где вульгарность и пошлость — дело привычное. Как раз наоборот. Но, поскольку он был маленького роста и невидной наружности, с чересчур длинным, словно утомленным лицом и маленькими запавшими глазками, настоящим человеком он чувствовал себя только тогда, когда поднимал скандал. Изрыгая потоки брани, он закуривал сигару, которая была длиннее его физиономии.

Помню, что в кордебалете была одна маленькая девица, имевшая привычку во время танца ударять кого-либо из лжеклиентов за первыми столиками искусственной картонной трубой или еще каким-нибудь подобным предметом по голове. Нам надо было постараться избежать этих ударов, особенно тех, о которых объявлялось заранее или тех, что сопровождались воинственными криками. Если кто-либо не успевал избежать удара, всеобщее веселье клиентов делало его посмешищем зала, а девица старалась, работала ловко и вкладывала в удары массу энергии.

За столиком неподалеку сидела молодая пара и рядом с ними — большеглазая брюнетка. Ее красивые чувственные губы приоткрывались в улыбке всякий раз, когда девице из кордебалета удавалась ее шутка.

Вдруг я заметил, что Франческо уставился на нее, как загипнотизированный.

В перерывах между номерами помост сцены превращался в обычную танцплощадку. Тут можно было повальсировать или отдаться томному слоу.

— Эй, Римлянин, смотри не прорви портки в опасном месте, пока ты смотришь на брюнетку! — крикнул Сортир.

— Кончай, Сортир, а то твой поганый язык заставит девочку сбежать, — сказал Франческо, пересек танцплощадку и пригласил брюнетку на танец.

Они танцевали весь вечер в перерывах между номерами до тех пор, пока она не ушла со своими друзьями. Но я уже чувствовал, что игра сыграна, карты смешаны, а моему другу выпадет пиковый туз. Ее звали Николь Субис. Жила она на бульваре Порт-Рояль, и была она тем, кого в свое время мы называли дешевками, а более дипломатично, по-французски allumeuse[26]. Но Франческо этого не видел и ничего такого о ней не думал. Он отдал бы ей и деньги, отложенные на похороны родителей, познал город мертвых и занялся бы бальзамированием трупов, прежде, чем прозреть. В общем, он мог бы страдать, как побитый до крови пес, выброшенный на двор в разгар зимы, лишь бы потом «увидеть звезды».

Николь была женщиной весьма скудных знаний, но зато обладала огромными природными способностями соблазнять мужчин. Любой из них, встретив ее и поняв, кто она такая, не задумываясь, переспал бы с нею, потом поблагодарил бы ее, и на том бы все и кончилось. Но с Франческо она встретилась в особое время, когда, оторвавшись от семьи, он накопил в себе запасы неистраченных чувств, к тому же был одинок тем одиночеством, которое охватывает многих в больших городах. Кроме того, Римлянин с его стремлением «устроить» дядюшкину бронзу «эпохи Возрождения», с единственной целью самому себе и всем окружающим доказать, что он тоже кое-чего стоит, с его врожденной способностью идеализировать и придумывать для себя людей и обстоятельства, опираясь на собственную неутомимую фантазию, превратил Николь с ее фальшивыми ласками влюбленной кошечки в идеал женщины.

Ему казалось, что необходимо преуспеть в жизни, и потом сложить собственные успехи у ног Николь. Итак, Франческо стал идеальным мечтателем, а Николь — стержнем, вокруг которого вращались все его устремления, его музой-вдохновительницей, которой оставалось только наслаждаться рассказами о победах своего рыцаря и сострадать его поражениям. Николь стала для Франческо несравненной и единственной. А Франческо для Николь был просто забавной иностранной игрушкой, с которой — время от времени и при желании — можно и переспать. Вся эта средневековая бронза и артистический изыск тех, кто занимался ее распродажей, казались ей непонятными и смешными.

Привлекательность Римлянина не могла оставить ее равнодушной, наоборот. Но ей был вещего лишь двадцать один год, а ее мамаша, женщина твердая и расчетливая, настоящая гарпия, подстрекала ее к достижению собственных целей в объятиях одного известного в Париже человека лет сорока, с солидным положением, со связями и капиталом, и с опытом, достаточным для того, чтобы обуздать неугомонную Николь. Во Франческо она видела лишь страстного latin lover, любовника, совершенно не похожего на французов (холодных и расчетливых не только в делах, но и в любви), с которым не днем, урывками, а в ночной тиши познается глубина и трепет страсти. Но Франческо не подозревал о сопернике, а бесчувственная Николь развлекалась тем, что демонстрировала ему исключительное чувство самостоятельности француженок, их привычку иметь постоянного «друга» или «друзей», их неспособность к «единственной и неповторимой», в отличие от итальянок и испанок, любви.

Я постоянно удивлялся тому, что какая-то там паршивая девка могла так повлиять на Франческо. Это напоминало какое-то колдовство и даже рабство. Но тут я вспоминал о собственном опыте с Бритт и с нетерпением ждал, когда зверь, наконец, в нем проснется, а тем временем, вместе с Сортиром пытался, как мог, утешить его всякий раз, когда он, как побитая собака приходил к нам плакаться в жилетку в какое-нибудь из кафе на бульваре Сен Мишель или на Монпарнасе. И еще я с нетерпением ожидал, когда эта история Николь и Франческо, как и все любовные истории, подойдет к своему концу.

Пока происходили все эти парижские события, пролетело около двух лет, и в нашей компании появились еще двое новообращенных. Джанни Сиракуза и Джузеппе Примавера возникли почти один за другим. Они приехали с Юга, из самой глубинки, в поисках работы. Небольшие сбережения позволяли им заняться поисками будущего. Услышав итальянскую речь, Джузеппе подошел к нашему столику в кафе «Купол» на Монпарнасе. Мы приняли его с теплотой изгнанников и превосходством людей, которые в Париже уже успели получить необходимый предварительный опыт, позволяющий им выжить и даже сэкономить. В этот опыт мы включали и надежды, и одиночество, охватывающее тех, кто поздней ночью возвращался в свою комнату под звездами, поближе к небу.

Джузеппе Примавера из Таранто был среднего роста, страшненький, с темной шевелюрой и темной кожей, с носом, похожим на аэроплан, потому что ноздри у него были похожи на крылышки пропеллера. Он очень смахивал на «Скупого» Мольера, только говорил на другом языке. У него были маленькие руки с женскими, но очень волосатыми пальчиками. Когда он присоединился к нашей компании, ему было двадцать пять лет, хотя можно было дать и сорок. Он принадлежал к той категории людей, которые родятся старыми, растут тоже старыми, а к старости молодеют. Постоянство их внешности — как бы это поточнее? — постоянство стиля позволяет им выглядеть относительно молодо даже в достаточно пожилом возрасте, особенно в глазах тех, кто были свидетелями их как восходящей, так и нисходящей линии жизни. Это суждение возникает из-за того, что во все периоды своей жизни они мало меняются. Как и все скупцы, он был скупым в самом широком смысле этого слова. Холодный, расчетливый, несговорчивый, он был самого высокого мнения о собственной персоне. Здесь, во Франции, больше всего его раздражало обращение «мосье», в отличие от классического итальянского «дотторе» (доктор).

Он не любил ни Парижа, ни парижанок, ни французов, ни Франции. Ладно, пусть не любит французов: мы тоже считали их спесивыми и надменными типами. Но он не любил и очаровательных парижанок, которые в любви завоевали Нобелевскую премию!

Мы терпели его как необычное явление среди нашей разболтанной компании энтузиастов и мечтателей, человеколюбивых и невероятно щедрых на все то, чего у нас не было. Не довольствуясь только тем, что терпели его, мы время от времени отправлялись на его поиски, чтобы вместе провести вечер, позабавиться, подковыривая его вопросами, проверить насколько он преуспел, подзудить, подначить, попытаться вытянуть его из собственной скорлупы.

К сожалению, как и все скупцы, он был скуп и на время, которое тоже экономил из-за боязни поплатиться деньгами, чувствами, в общем, всем. Хотя этот сукин сын и не мог похвастаться особыми победами на женском фронте, но те немногие, которых он завоевал, за малым исключением, любили его до безумия. Они тоже, как и мы, отчаянно пытались его изменить, внушить ему, что жизнь одна, неделимая и непредсказуемая, пытались донести до него красоту Парижа, его огромное культурное значение, познакомить с историей города, рассказать о культе человека, царившем в этой европейской столице. Все напрасно.

[25] Шпик, трепло (жарг.).

[26] Кокетка, соблазнительница (фр.).