Власть и оппозиции: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Говоря о последующих оппозиционных группировках, Рыков заявлял, что некоторые из них «надеялись, некоторые были уверены в том, что я при благоприятных обстоятельствах открыто перейду на их сторону»; его же молчание по поводу этих группировок «давало повод тому, что я, возможно, остаюсь на старой позиции». В доказательство исправления этой очередной «ошибки» Рыков перечислял свои многочисленные выступления за последний год, в которых он критиковал «правую опасность» и новые антисталинские группировки. Рыков выражал желание, чтобы «из моей речи, на опыте моих ошибок товарищи научились с ещё большей силой, с ещё большей последовательностью бороться с правым уклоном в составе нашей партии» [757].

Касаясь своей работы в Наркомате связи, Рыков утверждал, что до его прихода в Наркомат последний «фактически находился в руках вредителей и различных врагов Советской власти». К своим достижениям он относил принятое по его инициативе постановление Совнаркома, согласно которому «преступления по линии связи приравниваются к преступлениям против социалистической собственности», а к недостаткам — «большое засорение органов связи чуждыми элементами» [758].

Однако даже такое выступление было объявлено выступавшими в прениях «недостаточно самокритичным». Рыкову ставилось в вину то обстоятельство, что он не признал «внутреннюю политическую связь» своей позиции 1928—29 годов со своими прежними ошибками, начиная с 1911 года. В подтверждение «медленности», с которой Рыков изживает свои ошибки, ораторы ссылались на то, что он в двух своих выступлениях недавнего времени не произнёс обязательных ритуальных слов, восхваляющих Сталина. Большинство речей на собрании завершалось выводом о том, что Рыков не оправдал доверия XVI съезда, избравшего его в состав ЦК.

Атмосферу собрания характеризует донесение председателя «чистильной» комиссии Наркомата в областную комиссию по чистке. В нем сообщалось, что Рыков давал своим ошибкам «сильно смягчённые характеристики», а не менее половины участников собрания при выступлении лиц, критиковавших Рыкова, «всячески старались сбить ораторов. Наоборот, когда тов. Рыкову в его выступлениях удавалось пустить какую-либо остроту, эта часть публики разражалась неистовыми аплодисментами». Информатор не забыл сообщить и о своих заслугах, состоявших в том, что он, закрывая собрание, указал, что эти «неистовые аплодисменты по адресу тов. Рыкова за его остроты и шипение по адресу товарищей, старавшихся серьезно, по-деловому, вскрыть недостатки в работе Наркомата, выявляют подлинную антипартийную и антисоветскую физиономию их авторов» [759].

В постановлении комиссии по итогам персональной чистки Рыкова указывалось на его «ошибки», выражавшиеся в том, что он в двух своих выступлениях «обошёл молчанием вопросы о борьбе за генеральную линию партии». Комиссия постановила считать Рыкова «проверенным», но при этом «просить Центральную комиссию по чистке и ЦК ВКП(б) довести до сведения 17-го партсъезда, что тов. Рыков своей практической и партийной работой ещё в достаточной мере не доказал, что он изжил свои правооппортунистические ошибки» [760].

Более успешно прошла чистка Бухарина — в основном по причине того, что он выступил с ещё более постыдной и самоуничижительной речью. Он заявил о своей «полной безоговорочной солидаризации» с тем, что партийная организация потребовала его «добавочной проверки», поскольку он допустил «целый ряд тяжелейших ошибок». Подробно перечислив эти «ошибки», Бухарин утверждал, что его группа превратилась в конце 20-х годов «в рупор всех сил, которые сопротивлялись штурму развернутого социалистического наступления». Поднятые ею вопросы о партийном режиме, «сопровождавшиеся личными нападками и проч. на самых выдающихся и крупнейших руководителей нашей партии», Бухарин назвал «организационным рефлексом… мелкобуржуазных шатаний». Он заявлял, что теперь понял, что для победы социалистического строительства необходимы «абсолютное единомыслие и абсолютное единодействие», «военноподобный строй внутри страны» и партия «с железной совершенно дисциплиной», которая «способна железной рукой руководить массами». В установлении такого партийного режима Бухарин усматривал заслугу сталинского руководства, которое «исторически выросло, выковалось не на какой-нибудь организационной хитрости, оно выковалось, выросло и завоевало историческое место глубоко принципиальной линией» [761].

К своим особенно серьезным ошибкам Бухарин относил «ложные установки», дававшиеся им «целому ряду товарищей, которые потом, вырвавшись из-под моего руководства, в значительной степени опять-таки по моей вине, потому, что я разводил с ними демократизм, докатились черт знает до каких вещей, о которых вам известно» (имелась в виду судьба «бухаринской школы», большинство участников которой в то время находились в застенках ГПУ.— В Р.). «Я уже давно от всего этого отошёл, мне очень неприятно всё это вспоминать,— я от всего этого отмежевался»,— присовокуплял к данному пассажу Бухарин [762]. Он напоминал, что на XVII партконференции и январском пленуме ЦК 1933 года он признал «свою вину за тех людей, которые скатились до контрреволюционных группировок. Это Слепков, Айхенвальд, Марецкий, Астров и другие. Я считаю себя повинным не в том, что они делали за последнее время, но я первый их „заразил“, когда зародился правый оппортунизм.

Вторая моя ошибка заключается в том, что я завёл с ними панибратские отношения, а потом они наплевали на меня и вырвались из-под моего влияния и пошли по пути контрреволюционных действий за моей спиной. Я считаю своим долгом самым решительным образом осудить их и целиком присоединиться к тем мероприятиям, которые проведены ЦК ВКП(б)» [763]. Демонстрируя полное преодоление своего былого «демократизма», Бухарин заявлял, что «мы должны раздробить черепа не только кулаков, но и всякого охвостья» [764].

Ячейка Объединённых государственных издательств (ОГИЗ), которыми руководил Томский, заседала три дня для принятия заявления о его персональной чистке. В первый день, как сообщал председатель комиссии по чистке ОГИЗа, обнаружилось, что значительная часть бюро и ячейки «находится под влиянием Томского» и положительно оценивает его работу. Поэтому Томский в своем выступлении свёл свои ошибки лишь к тому, что он «долго не выступал на общественных собраниях». Лишь после того, как комиссия дала «направление прениям», поступило 4 индивидуальных и групповых «мотивированных заявлений» с предложением организовать персональную чистку Томского. В этих заявлениях он обвинялся в том, что «не подверг решительной критике свою продолжавшуюся годами борьбу с партией», «слишком много вредил партии и своим поведением и своей работой не перекрыл вины перед партией». В дополнение к этому Томскому ставилось в вину, что он во время работы в ОГИЗе «закупал идеологически невыдержанные рукописи» и пропускал «идеологический брак» [765].

На «персональной чистке» Томский вёл себя более достойно, чем Бухарин и Рыков, и даже пытался защищать А. П. Смирнова, незадолго до этого выведенного из ЦК. В результате чистки он и другие лидеры «правых» были объявлены успешно прошедшими чистку.

В ходе чистки 1933 года из числа бывших лидеров оппозиционных группировок «вычищенными» оказались только Шляпников и Медведев, организаторы «рабочей оппозиции» 1920—22 годов. После решения ячейки Госплана об исключении Шляпникова «как окончательно порвавшего с большевизмом», он направил письмо Сталину, в котором протестовал против того, что «около меня создали атмосферу сенсации, мелкого клеветничества и из меня делают уже в печати „законченного двурушника“». Шляпников сообщал, что комиссия не позволила отложить его чистку в связи с обострением у него глухоты. Поэтому он был вынужден явиться больным на собрание, где не был способен даже слышать обвинения в свой адрес и поэтому дать отпор «шкурникам… которые клеветали на меня». В заключение письма Шляпников обращался с просьбой «положить конец издевательствам надо мною и обязать комиссию по чистке предъявить мне факты о моем двурушничестве».

Сталин переслал это письмо в Центральную Комиссию по чистке. Здесь при рассмотрении апелляции Шляпникову пришлось выслушать новые издевательства, тем более оскорбительные, что с менторской речью в его адрес выступил Ежов, несколько лет воспитывавшийся в семье Шляпникова. «Сейчас Шляпников недоумённо всех спрашивает — в чём заключаются его преступления? — говорил Ежов.— …К тебе, Шляпников, со стороны партии было проявлено исключительно терпеливое отношение. Член партии ты старый, рабочий, культурный рабочий. На твое воспитание партия затратила очень много. Своим горбом ты тоже поработал. Пишешь книги, что не под силу ещё многим из рабочих. И партия всё время терпеливо к тебе относилась, думая, что Шляпников исправится.

Этим терпеливым отношением партии ты всё время злоупотребляешь. Все твои знания и способности, на которые потрачено немало сил партии и твоих собственных сил, ты на протяжении полутора десятков лет употребил только на борьбу против партии. Терпение партии исключительное и целиком опровергает твои же собственные утверждения о режиме в партии и т. п., о которых ты неоднократно говорил и писал… Если мы сейчас оставим Шляпникова в партии, ни один член партии этого не поймет» [766].

Перед утверждением решения об исключении Шляпникова из партии споры на комиссии развернулись лишь по поводу того, за что его исключать: за «старое» — участие в «рабочей оппозиции» или за «новое» — за то, что он не выступал против троцкистов и «морально разложился». В результате «дискуссии» было решено исключить и за «старое» и за «новое». При этом обвинения в «разложении» сводились к тому, что, будучи председателем жилищного кооператива, Шляпников выступил на суде в защиту беспартийного члена кооператива, в квартиру которого по ордеру, подписанному Кагановичем, в нарушение закона был вселён работник аппарата МК партии.

Из прошедших чистку 1916,5 тысяч членов и кандидатов в члены партии было исключено 18,3 %. Всего же с 1921 по 1933 год в результате чисток было исключено и добровольно выбыло около миллиона членов и кандидатов партии (примерно десятая часть исключённых впоследствии была восстановлена) [767]. Если вычесть из этого числа 219 тыс. исключённых и выбывших в период генеральной чистки 1921 года, то окажется, что около 800 тыс. человек были изгнаны из партии в ходе сталинских чисток только до начала 1934 года.

Характеризуя противоположность функций и методов партийных чисток в первые годы революции и во времена сталинской диктатуры, Троцкий писал: «Внешним образом одна и та же партия… в начале советской власти и через 10 лет применяет одни и те же методы во имя одних и тех же целей: сохранения своей политической чистоты и своего единства. На самом деле роль партии и роль чисток переменилась радикально. В первый период советской власти старая революционная партия очищалась от карьеристов; сообразно с этим комитеты (комиссии по чистке.— В Р.) создавались из старых революционных рабочих. Выбрасывались за борт искатели приключений, карьеристы или просто мошенники, пытавшиеся в довольно большом числе прилипнуть к власти. Чистки последних лет, наоборот, направлены полностью и целиком против старой революционной партии. Организаторами чисток являются наиболее бюрократические и по своему типу наиболее низкопробные элементы партии. Жертвами чистки являются наиболее верные, преданные революционным традициям элементы и прежде всего её (партии.— В Р.) старшие революционные поколения. Если в первый период пролетарская партия очищалась от худших элементов её и буржуазии, то сейчас мелкобуржуазная бюрократия очищается от подлинно революционных пролетарских элементов. Социальный смысл чисток изменился в корне, но эта перемена прикрывается единой партией» [768].

XLVI

Тоталитарный режим и его «теоретическое» обоснование

Своего рода параллелью к партийной чистке по государственной линии стало восстановление в 1933 году в стране паспортной системы. В первые годы революции были приняты законодательные акты, запрещавшие требовать от граждан предъявления паспортов и иных видов на жительство. Паспорта были заменены удостоверением личности, получение которого считалось правом, а не обязанностью гражданина. Это положение было круто изменено постановлением ЦИК и СНК СССР «Об установлении единой паспортной системы по Союзу ССР и обязательной прописке паспортов».

Новое законодательство о паспортах преследовало, во-первых, цель прикрепления крестьян к колхозам, поскольку жителям сельской местности паспорта не выдавались. Во-вторых, оно ставило целью держать на постоянном учете «классово чуждые элементы», для чего в паспорт была включена графа о социальном происхождении. Многие бывшие дворяне, капиталисты и иные лишенцы (т. е. лица, лишённые избирательных прав), равно как и выпущенные на свободу политзаключённые отныне лишались права на получение паспортов или на прописку в крупных городах. «Власти пользуются паспортизацией,— сообщал корреспондент «Бюллетеня оппозиции»,— прежде всего для того, чтобы вычистить из Москвы все нежелательные или мало-мальски подозрительные в политическом отношении элементы, в том числе и всех покаявшихся в разное время левых оппозиционеров» [769]. Наконец, паспортизация облегчала постоянную слежку за такими «подозрительными элементами».

В начале 30-х годов политическая полиция (ГПУ) окончательно встала над партией, превратившись в личный орган Сталина. Ещё в 1930 году Троцкий так характеризовал коренное изменение функций и методов деятельности этого органа: «В годы гражданской войны Чека совершала суровую работу. Но эта работа велась под контролем партии. Сотни раз из среды партии поднимались протесты, заявления, требования объяснений по поводу тех или других приговоров. Во главе Чека стоял Дзержинский, человек высокой нравственной силы. Он был подчинён Политбюро, члены которого имели по всем вопросам свое собственное мнение и умели за него постоять… Сейчас во главе ГПУ стоит Менжинский, не человек, а тень человека. Главную роль в ГПУ играет Ягода, жалкий карьерист, связавший свою судьбу с судьбой Сталина и готовый выполнить, не задумываясь и не рассуждая, любое из его личных распоряжений» [770].

В начале 30-х годов в передовой рукописного органа заключённых Верхнеуральского политизолятора «Воинствующий большевик» говорилось: «ГПУ окончательно легализовано в качестве основного органа управления партией. Никакой пост, никакое положение в стране и партии, никакие заслуги, прошлые или настоящие — не избавляют от общей участи человека, осмелившегося нарушить правила осадного положения» [771].

«Теоретическое» обоснование созданному в стране тоталитарно-полицейскому режиму Сталин попытался дать в заключительном разделе своей речи на январском (1933 года) пленуме ЦК и ЦКК, озаглавленном «Итоги пятилетки в четыре года в области борьбы с остатками враждебных классов». Он заявил, что «последние остатки умирающих классов» «оказались вышибленными», в силу чего они «„расползлись“ по всем предприятиям и учреждениям страны, где стали организаторами не только вредительства, но также массового воровства и хищений общественной собственности» [772]. Таким образом, воровство, получившее широкое распространение в результате обнищания подавляющей массы населения, объяснялось происками «последних остатков умирающих классов».

Эти «остатки» или «бывшие люди», как утверждал Сталин, не могут изменить что-либо в нынешнем положении в СССР. «Они слишком слабы и немощны для того, чтобы противостоять мероприятиям Советской власти». Тем не менее они будут усиливать свое сопротивление с ростом могущества Советского государства, а «на этой почве могут ожить и зашевелиться… осколки контрреволюционных элементов из троцкистов и правых уклонистов. Это, конечно, не страшно». Несмотря на эти заверения о бессилии «остатков» и «осколков» Сталин заявил, что максимальное усиление государственной власти необходимо для того, чтобы «развеять в прах» эти «остатки» и «разбить их воровские махинации» [773].

В статье «Проблемы советского режима (теория перерождения и перерождение теории)» Троцкий обращал внимание прежде всего на логическую нелепость всей этой сталинской софистики. «Если от бывших классов остались лишь „бывшие люди“,— писал он,— если они слишком слабы, чтобы „что-либо(!) изменить в положении СССР“,— то из этого и должно было бы вытекать потухание классовой борьбы и смягчение режима… Зачем вводить режим террора против партии и пролетариата, если дело идёт лишь о бессильных осколках, неспособных „что-либо изменить в СССР“? Всё это нагромождение путаницы, переходящей в прямую бессмыслицу, является результатом невозможности раскрыть правду» [774].

Раскрывая разительный контраст между положением в партии сразу же после революции и при сталинском режиме, Троцкий напоминал, что в годы гражданской войны, когда старые господствующие классы боролись с оружием в руках, когда их активно поддерживали империалисты всего мира, в партии развертывались открытые дискуссии по самым острым вопросам: о Брестском мире, о методах организации Красной Армии, о профсоюзах, о составе ЦК, о национальной политике и т. д. Почему же теперь, после разгрома эксплуататорских классов, «нельзя допустить обсуждения вопросов о темпах индустриализации и коллективизации, о соотношении между тяжёлой и лёгкой промышленностью или о политике единого фронта в Германии? Почему любой член партии, который потребовал бы созыва очередного съезда партии, в соответствии с её уставом, был бы немедленно исключён и подвергнут репрессиям? Почему любой коммунист, который вслух выразил бы сомнение в непогрешимости Сталина, был бы немедленно арестован? Откуда такое страшное, чудовищное, невыносимое напряжение политического режима?» [775]

Троцкий писал, что в полном противоречии с марксистской доктриной, согласно которой по мере успехов социалистического строительства диктатура пролетариата должна превращаться в «полугосударство» и отмирать, т. е. заменяться действительно равноправным и всеобщим участием всего населения в управлении обществом, от такого управления оказались отстранены не только массы, но даже правящая партия. При этом «сталинцы не только не отваживаются утверждать, будто диктатура приняла за последние годы более демократические формы, но, наоборот, неутомимо доказывают неизбежность дальнейшего обострения методов государственного насилия» [776].

Действительные причины непрерывного усиления государственного принуждения, переросшего в личную террористическую диктатуру, кроются в угрожающем росте народного недовольства политикой Сталина, вылившейся в прямые преступления, направленные против народа. Раскрывая социально-экономические причины и внутреннюю логику этого процесса, Троцкий писал: «Преувеличенная и несогласованная индустриализация подкапывала основы сельского хозяйства… Опыт скоро показал, что коллективизация отчаяния не есть ещё социалистическая коллективизация. Дальнейший упадок сельского хозяйства ударил по промышленности. Для поддержания неосуществимых и несогласованных темпов понадобился усиленный нажим на пролетариат. Освободившись от материального контроля массового потребителя (под таким контролем Троцкий имел в виду прежде всего рынок.— В Р.) и от политического контроля производителя, промышленность приобрела сверхсоциальный, т. е. бюрократический характер. Она оказалась в результате неспособной удовлетворять человеческие потребности даже в той степени, в которой удовлетворяла их менее развитая капиталистическая промышленность. Сельское хозяйство ответило импотентным городам войной на истощение. Под вечным гнётом несоответствия между напряжённостью своих трудовых усилий и ухудшающимися условиями существования, рабочие, колхозники и единоличники теряют интерес к труду и проникаются раздражением против государства. Отсюда — именно отсюда, а не из злой воли „осколков“ — вытекает необходимость внесения принуждения во все клеточки хозяйственной жизни (усиление власти директора, законодательство о прогулах, смертная казнь за расхищение колхозниками колхозного имущества, военные мероприятия при посевах и сборе урожая, принуждение индивидуальных крестьян уступать лошадей колхозам, паспортная система, политотделы в колхозной деревне и пр. и пр.)» [777].

Главной причиной возникновения бюрократическо-тоталитарного режима Троцкий считал то обстоятельство, что в стране, прошедшей через Октябрьскую революцию, привилегии меньшинства можно охранять лишь с помощью беспощадного насилия над массами. Сохранение этого режима неминуемо порождает гигантские экономические издержки. Если советская демократия является жизненной потребностью здорового развития планового хозяйства, то бюрократические методы управления неизбежно «таят в себе трагические хозяйственные сюрпризы» [778].

Такими «трагическими сюрпризами» явились итоги первой пятилетки и обрушившийся к её исходу на страну массовый голод.

XLVII

Итоги первой пятилетки

[757] Там же. С. 88—91.

[758] Там же. С. 93.

[759] Там же. С. 93, 95.

[760] Там же. С. 96—97.

[761] Вопросы истории КПСС. 1991. № 3. С. 40.

[762] Вопросы истории КПСС. 1991. № 1. С. 85—86.

[763] Вопросы истории КПСС. 1991. № 3. С. 54.

[764] Вопросы истории КПСС. 1991. № 1. С. 88

[765] Кентавр. 1992. № 5—6. С. 108—113.

[766] Реабилитация. С. 114—116.

[767] Большая Советская Энциклопедия. Т. 61. С. 655.

[768] Троцкий Л. Д. Сталин. Т. II. С. 214—215.

[769] Бюллетень оппозиции. 1933. № 33. С. 25.

[770] Бюллетень оппозиции. 1930. № 9. С. 8.

[771] Бюллетень оппозиции. 1932. № 27. С. 13.

[772] Сталин И. В. Соч. Т. 13. С. 207—208.

[773] Там же. С. 210, 211—212.

[774] Бюллетень оппозиции. 1933. № 34. С. 4.

[775] Там же. С. 3.

[776] Там же. С. 2.

[777] Там же. С. 6.

[778] Бюллетень оппозиции. 1932. №27, с. 10.