Власть и оппозиции: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Считая на основании предшествующего опыта внутрипартийной борьбы обвинение в «троцкизме» наиболее удачным полемическим доводом, своего рода беспроигрышной картой, Бухарин попытался переадресовать это обвинение большинству Политбюро, которое, по его словам, пришло к «полной политической капитуляции перед троцкистами». «Воздействие оппозиционной троцкистской идеологии», «залежавшаяся в троцкистском мусоре клевета», «повторение по троцкистским шпаргалкам лживых выпадов против меня», «подозрительное духовное сходство троцкистской платформы с каталогом обвинений, предъявленных мне теперь»,— таков далеко не полный перечень филиппик, адресованных Бухариным Сталину и его союзникам. «Капитуляцию перед троцкистами» Бухарин усматривал даже в том, что в резолюцию о пятилетнем плане не была внесена предложенная им ритуальная формула о борьбе с «троцкистской опасностью».

Сталин же, не отреагировав ни единым словом на эти обвинения, сконцентрировал внимание пленума на более «очевидном» проявлении «троцкистского падения» Бухарина, обвинив его в том, что он «конспирировал с вчерашними троцкистами» и пытался заключить с ними фракционный блок против ЦК.

Положение Бухарина было отягчено тем обстоятельством, что участникам пленума был роздан только что вышедший номер «Социалистического вестника» с публикацией «Записи Каменева». По словам самого Бухарина, ему приходилось слышать на пленуме со всех сторон: «До чего он пал, Бухарин, даже „Социалистический вестник“ торжествует победу и печатает его клеветнические измышления о Сталине» [225].

Поставленный в состояние обороны многочисленными требованиями дать объяснения пленуму по поводу переговоров с Каменевым, Бухарин в очередной раз признал эти переговоры своей политической ошибкой и сводил их смысл к просьбе, чтобы зиновьевцы «не прикладывали ещё своей руки к той травле, которой я подвергался» [226].

Разумеется, членам ЦК было ясно, что «травля» со стороны зиновьевцев, совсем недавно «вышибленных» из партии и только что вернувшихся в неё с покаяниями в собственных «ошибках», не могла сколько-нибудь серьезно ослабить позиции Бухарина. Поэтому Бухарин, сознавая неубедительность этих своих объяснений, сделал попытку перейти в контрнаступление, заявив, что обвинения в попытке организации им блока со «вчерашними троцкистами» имеют целью «перекрыть намечающийся другой „блок“, который сейчас заключается некоторыми товарищами из Политбюро с некоторыми бывшими троцкистами» [227]. Этот намек Бухарин попытался подкрепить выдержками из перехваченного ГПУ письма Преображенского, где говорилось о том, что «у нас чрезвычайно уменьшились разногласия (со сталинцами.— В Р.) по ряду капитальнейших вопросов экономической политики» [228].

Выслушав аргументацию Бухарина и его сторонников, Сталин выступил с обширной речью, которую, как и в прежние наиболее острые моменты борьбы с оппозициями, начал с того, что не намерен «касаться тех намеков и скрытых обвинений личного порядка, которыми были пересыпаны речи товарищей из бухаринской оппозиции» [229]. В противовес бухаринцам, говорившим о наличии у спорящих сторон лишь отдельных оттенков в трактовке политики партии, Сталин заявил о существовании двух принципиально различных политических линий: линии большинства Политбюро и линии бухаринской группы.

Направляя свой главный удар непосредственно против Бухарина, Сталин попытался прежде всего развенчать его репутацию как ведущего марксистского теоретика. Цитируя положения его работ, начиная с 1924 года, он сконструировал из них «антимарксистскую и антиленинскую теорию». Не смущаясь тем, что именно эта теория составляла в 1925—27 годах идейное кредо правящей фракции, Сталин утверждал, что она якобы раньше «лежала под спудом» и поэтому «можно было не обращать на неё внимания». Зато теперь её надо «расколотить как теорию неправильную и вредную», поскольку-де «мелкобуржуазная стихия, разыгравшаяся в последние годы, стала одухотворять эту антимарксистскую теорию, придавая ей актуальный характер» [230].

Пользуясь тем, что Бухарин не был готов проявить такую стойкость и последовательность в отстаивании своих взглядов, какую проявляли прежние оппозиции, Сталин бросил ему такие резкие обвинения, какие прежде не бросал даже «троцкистам». Так, он заявил, что Бухарин взял тезис о военно-феодальной эксплуатации крестьянства «из арсенала лидеров кадетов Милюкова… Бухарин подпевает господам Милюковым, плетется в хвосте за врагами народа» [231].

Впервые введя в партийную лексику понятие «враг народа» и косвенно направив его против одного из лидеров партии, Сталин попутно сделал ещё одно зловещее заявление, подобного которому не выдвигалось даже в самые острые моменты борьбы с прежними оппозициями. Он использовал признание, которое Бухарин выпалил в разгаре борьбы с оппозицией 1923 года ради доказательства «опасности» фракционных образований в партии — о том, что в 1918 году левые эсеры предложили ему как лидеру «левых коммунистов» сформировать коалиционное правительство без участия Ленина, чтобы объявить войну Германии. Основываясь на этом признании, Сталин заявил: «История нашей партии знает примеры, как Бухарин в период Брестского мира, при Ленине, оставшись в меньшинстве по вопросу о мире, бегал к левым эсерам, к врагам нашей партии, вёл с ними закулисные переговоры, пытался заключить с ними блок против Ленина и ЦК. О чём он сговаривался с левыми эсерами, нам это, к сожалению, ещё неизвестно. Но нам известно, что левые эсеры намеревались тогда арестовать Ленина и произвести антисоветский переворот» [232] (курсив мой.— В Р.). Так «гениальный дозировщик» ещё в то время, когда Бухарин находился в составе Политбюро, проложил мостик к прозвучавшей спустя девять лет на процессе «право-троцкистского блока» версии о «сговоре» Бухарина с левыми эсерами об аресте и убийстве Ленина.

За всем этим Сталин уделил сравнительно мало внимания обоснованию своей стратегической линии в области экономической политики. Он категорически отверг предложение Рыкова и Бухарина об импорте хлеба за счёт кредитов капиталистических стран, мотивируя это как необходимостью сохранить валюту для ввоза промышленного оборудования, так и политическими соображениями: необходимостью проявить «должную стойкость и выдержку, не поддаваться на лживые обещания насчёт отпуска хлеба в кредит и показать капиталистическому миру, что мы обойдемся без ввоза хлеба» [233]. Если бы Политбюро согласилось на это предложение «правых», утверждал Сталин, страна не получила бы кредитов на финансирование промышленных заказов.

Объясняя придерживание хлеба, сокращение посевов и т. д. усилением кулака и его политической враждебностью к Советской власти, Сталин настаивал на применении чрезвычайных мер и в будущем, поскольку «кулак не будет сдавать достаточное количество хлеба добровольно, в порядке самотека» [234]. Нагнетая представления об «усилении сопротивления всех и всяческих классовых врагов», Сталин заявил, что вредители-«„шахтинцы“ сидят теперь во всех отраслях нашей промышленности. Многие из них выявлены, но далеко ещё не все выявлены» [235]. «Подрывную работу» вредителей и сопротивление крестьянства чрезвычайным мерам Сталин рассматривал как звенья одной цепи, как доказательство того, что «капиталистические элементы не хотят добровольно уходить со сцены: они сопротивляются и будут сопротивляться социализму, ибо видят, что наступают последние дни их существования» [236]. В дальнейшем, ссылаясь на «материалы» всё новых сфабрикованных дел и процессов, Сталин будет вновь и вновь вытаскивать на свет тезис о фатальном обострении классовой борьбы с тем, чтобы в конечном счёте использовать его для уничтожения подавляющего большинства партии.

При всём этом на пленуме Сталин не высказал и намека на возможность «сплошной коллективизации». Подчеркивая постепенный характер объединения крестьянских хозяйств в колхозы, он заявил, что «индивидуальное бедняцко-середняцкое хозяйство в деле снабжения промышленности продовольствием и сырьем играет и будет ещё играть в ближайшем будущем преобладающую роль» [237].

В решениях апрельского пленума установка на ускорение темпов индустриализации сочеталась с установкой на умеренные темпы коллективизации. Эта установка была закреплена в решениях открывшейся через несколько дней после пленума XVI конференции ВКП(б), где указывалось, что мелкое крестьянское хозяйство далеко ещё не исчерпало и не скоро исчерпает имеющиеся у него возможности, что оно в ближайшие годы даже при максимально возможном развитии совхозов и колхозов будет давать основной прирост сельскохозяйственной продукции. «Развитие крупного общественного хозяйства в Советской стране,— подчеркивалось в резолюции конференции,— происходит не путём пожирания, разрушения, уничтожения и разорения мелких и мельчайших хозяйств, не путём борьбы с ними, а путём экономического подъёма, роста, подтягивания их к высшему уровню техники, культуры и организации. Крупное общественное хозяйство не противопоставляется индивидуальным бедняцким и середняцким хозяйствам, как враждебная им сила, а смыкается с ними, как источник помощи им, как пример преимущества крупного хозяйства, как организатор содействия им в деле постепенного объединения их в крупное хозяйство» [238].

С докладом о пятилетнем плане на конференции выступил Рыков, который представил разработанные Госпланом два варианта пятилетки: отправной или минимальный и оптимальный, который по основным показателям был примерно на 20 % выше первого. Оба варианта включали вполне достижимые, реалистические показатели индустриализации и колхозного строительства.

Составители плана трезво оценивали технико-экономическую отсталость Советской России, отмечая, что по национальному доходу и мощности капитала она находится на уровне, достигнутом Соединёнными Штатами 50 лет назад. Реалистически характеризовались и кризисные явления в городах, где реальная заработная плата рабочих практически не росла, а безработица не сокращалась, продолжая держаться на уровне 1,5 млн чел. Принятый конференцией оптимальный вариант пятилетнего плана ставил задачей переломить эти неблагоприятные тенденции. Он предусматривал ежегодный рост промышленного производства на 21—25 %, т. е. несколько более высоким темпом, чем прогнозировал в 1925 году Троцкий, обвинённый тогда за это правящей фракцией в «сверхиндустриализаторстве».

Согласно утверждённым конференцией контрольным цифрам, удельный вес колхозов и совхозов в валовой продукции сельского хозяйства должен был в 1932—33 годах составить 15 %. Иными словами, на всём протяжении первой пятилетки основная масса крестьянских хозяйств должна была по-прежнему быть сосредоточена в индивидуальном секторе. Выдвинутое некоторыми делегатами конференции предложение перейти к раскулачиванию было отвергнуто. Таким образом, решения XVI конференции отнюдь не предвещали скорого наступления «великого перелома».

Вместе с тем апрельский пленум и XVI конференция объективно открыли дорогу новым ультралевым зигзагам Сталина, поскольку их резолюции «по внутрипартийным делам» полностью блокировали сопротивление бухаринской группы, до того времени выступавшей хотя неустойчивой, но весомой преградой сталинскому авантюристическому курсу. В резолюции пленума (опубликованной вместе с приложенным к ней постановлением Политбюро и Президиума ЦКК от 9 февраля лишь в 1933 году) Бухарин, Рыков и Томский были объявлены лидерами «правого уклона», за борьбу с которым они голосовали на предыдущем пленуме ЦК.

Если в резолюции ноябрьского пленума 1928 года констатировалось, что в партии лишь «всплывает правый (откровенно оппортунистический) уклон» [239], носители которого не были поимённо названы, то апрельский пленум 1929 года уже прямо квалифицировал взгляды группы Бухарина как «несовместимые с генеральной линией партии» и указывал, что она «от колебаний между линией партии и линией правого уклона в основных вопросах нашей политики фактически перешла к защите позиций правого уклона» [240].

Из почти 250 человек, участвовавших в работе пленума, против этой резолюции голосовало лишь 10 человек, воздержалось трое.

Апрельский пленум окончательно подтвердил правильность прогноза Троцкого, который ещё в 1926—27 годах предупреждал, что «отсечение нынешней (левой.— В Р.) оппозиции означало бы неизбежное фактическое превращение в оппозицию остатков старой группы в ЦК» [241], что тот, «кто вчера по приказу „крыл“ Троцкого, сегодня Зиновьева, завтра будет крыть Бухарина и Рыкова» [242].

Многие делегаты пленума настаивали на исключении Бухарина и Томского из состава Политбюро. В этой обстановке Сталин, как и в прежние наиболее острые моменты борьбы с оппозициями, выступил в роли «миротворца», считающего, что «можно обойтись в настоящее время без такой крайней меры», и выступающего за наиболее мягкие из организационных мер, которые предлагалось осуществить по отношению к лидерам ошельмованной «правой оппозиции». Пленум принял предложение, которое Сталин назвал «достаточным»: «снять Бухарина и Томского с занимаемых ими постов… и предупредить их, что в случае малейшей попытки с их стороны нарушить постановления ЦК и его органов они будут немедля выведены из состава Политбюро, как разрушители партийной дисциплины» [243].

Во исполнение этого решения Томский был снят с поста Председателя ВЦСПС, а Бухарин — с поста главного редактора «Правды». (Рыков продержался на посту Председателя Совнаркома до декабря 1930 года). Освободившиеся посты были заполнены верными и послушными сталинцами. Редактором «Правды» стал Мехлис, а председателем ВЦСПС — Шверник. Наиболее серьезные организационные выводы были сделаны по отношению к Угланову, которого Пленум снял с постов кандидата в члены Политбюро, члена Оргбюро и секретаря ЦК.

В резолюции апрельского пленума особо подчеркивалась необходимость «установить специальные меры — вплоть до исключения из ЦК и из партии,— могущие гарантировать секретность решений ЦК и Политбюро ЦК и исключающие возможность информирования троцкистов о делах ЦК и Политбюро» [244]. Принятие этого пункта объяснялось не только тем, что левая оппозиция и после высылки Троцкого рассматривалась обеими фракциями Политбюро как серьезная политическая сила, но и тем, что в полемике между этими фракциями большую роль играли взаимные обвинения в троцкизме или «полутроцкизме».

XIII

1929 год: альтернатива левой оппозиции

Вопреки утверждениям Бухарина о «намечающемся блоке» сталинистов с «троцкистами», сталинская фракция уделяла борьбе с левой оппозицией отнюдь не меньшее внимание, чем борьбе с «правыми». Главной мишенью этой борьбы продолжал оставаться, разумеется, Троцкий.

Сразу же после высылки Троцкого в зарубежной печати стала распространяться версия, согласно которой действительная цель этой акции — не наказание за оппозиционность, а внедрение Троцкого в революционное движение Запада для инициирования его нового подъёма. Д. Волкогонов считает, что эта версия была запущена Сталиным, чтобы усилить враждебность белой эмиграции и правящих кругов капиталистических стран к Троцкому [245]. Во всяком случае, на протяжении нескольких лет после изгнания Троцкому и его зарубежным друзьям не удалось добиться ни от одного из европейских правительств разрешения впустить его в свою страну.

Находясь на турецком острове Принкипо, Троцкий немедленно возобновил свою литературно-политическую деятельность. Сам факт его выступлений в зарубежной печати был использован сталинцами для вымогательства от его сторонников новой волны отречений.

Первыми среди сосланных лидеров оппозиции капитулировали Радек, Преображенский и Смилга. После того, как в руки ГПУ попала их переписка, свидетельствовавшая об усилении их политических колебаний, они были вызваны в Москву для переговоров. Во время возвращения Радека в Москву на одной из железнодорожных станций произошла его встреча с молодым оппозиционером, в беседе с которым Радек так охарактеризовал свое нынешнее политическое настроение: «Положение в ЦК катастрофическое. Правые с центристами готовят друг другу аресты. Право-центристский блок распался, и с правыми ведется ожесточённая борьба. Правые сильны. Их 16 голосов (очевидно, на апрельском пленуме.— В Р.) могут удвоиться и утроиться. Хлеба в Москве нет. Растёт недовольство рабочих масс, могущее превратиться в возмущение против Соввласти. Мы накануне крестьянских восстаний. Это положение заставляет нас идти в партию какой угодно ценой… С Л. Д. окончательно порвал. Отныне мы с ним политические враги» [246]. Таким образом, Радек объяснял свою капитуляцию необходимостью «помочь» Сталину в его борьбе против «правых».

И. Я. Врачёв, по совету Радека и Смилги присоединившийся к капитулянтскому «заявлению трёх», опубликованному в «Правде», рассказывает, что этому заявлению предшествовали долгие «торги» в ЦКК по поводу отдельных формулировок. «Всеми этими переговорами со сталинской стороны заправлял Емельян Ярославский. Сталин не утруждал себя подобными беседами. Конечно, заставили что-то признать вопреки действительности» [247].

Более длительный характер носили переговоры с И. Н. Смирновым, который в июле 1929 года разослал ссыльным оппозиционерам письмо, в котором, в частности, говорилось: «Большая часть партаппаратчиков, приложивших руки к нашим высылкам, будет зверски сопротивляться нашему вхождению в партию. Я знаю, что многие партсановники будут настаивать на самооплёвывании нашем». Смирнов считал нужным подать заявление, в котором выступления Троцкого в зарубежной печати признавались бы ошибкой, но одновременно было бы указано, что Троцкий, «поставленный в ужасные, небывалые условия изгнания», остается верным коммунизму [248].

[225] Знамя. 1988. № 11. С. 123.

[226] Бухарин Н. И. Проблемы теории и практики социализма. С. 303.

[227] Высмеивая фракционные маневры бывших дуумвиров, Троцкий 14 июля 1929 года писал: «В борьбе между Сталиным и Бухариным обе стороны, как клоуны в цирке, перебрасывают друг другу обвинение в троцкизме» (Бюллетень оппозиции. 1929. № 1—2. С. 15).

[228] Бухарин Н. И. Проблемы теории и практики социализма. С. 302—303.

[229] Сталин И. В. Соч. Т. 12. С. 2.

[230] Там же. С. 33—34.

[231] Там же. С. 56.

[232] Там же. С. 100—101.

[233] Там же. С. 94.

[234] Там же. С. 61.

[235] Там же. С. 14.

[236] Там же. С. 37.

[237] Там же. С. 59.

[238] КПСС в резолюциях и решениях … Т. 4. С. 458.

[239] Там же. С. 381.

[240] Там же. С. 432, 435.

[241] Коммунистическая оппозиция в СССР. Т. 2. М., 1990. С. 80.

[242] Троцкий Л. Д. Сталинская школа фальсификаций. М., 1990. С. 143.

[243] КПСС в резолюциях и решениях … Т. 4. С. 436.

[244] Там же.

[245] Волкогонов Д. А. Троцкий. Кн. 2. М., 1992. С. 123.

[246] Бюллетень оппозиции. 1929. № 6. С. 25.

[247] Сообщение И. Я. Врачева автору этой книги.

[248] Известия ЦК КПСС. 1991. № 6. С. 74.