Партия расстрелянных: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

На процессе свидетели из числа бывших «левых коммунистов» заявляли: внутрипартийная борьба по вопросу о Брестском мире приобрела столь агрессивные и непримиримые формы, что «левые коммунисты» прибегли к нелегальным методам, образовав заговорщический блок с левыми эсерами. Во время выступлений этих свидетелей Бухарин вёл себя крайне наступательно, вмешиваясь в допрос и доставляя немало трудностей прокурору. Так, он задал Яковлевой целый ряд вопросов, наталкивающих на мысль о явной нелепости версии о «заговоре». Вышинский потребовал отвести все эти вопросы, как «не относящиеся к делу». Тогда Бухарин обратился к председателю суда с просьбой разъяснить: «Имею ли я право задавать те вопросы, которые я считаю нужным задавать, или же их характер определяет кто-то другой, в частности, гражданин прокурор?» [116] Это заявление столь определённо указывало на нарушение прокурором элементарных процессуальных норм, что Вышинский при допросе следующего свидетеля заявил: он больше не настаивает на устранении вопросов Бухарина, если они нужны последнему для защиты. На это Ульрих заявил, что теперь уже суд возражает против постановки данных вопросов, и обвинил Бухарина в обструкции работы суда [117].

Тем не менее Бухарину в ходе перекрёстных допросов удалось сказать, что он опорочивает показания свидетелей, представляющие «явную бессмыслицу». Он напомнил, что в период дискуссии о Брестском мире «левые коммунисты» и «троцкисты» обладали в ЦК большинством, а в партии по этому вопросу велась открытая полемика, в ходе которой «левые коммунисты» ориентировались на завоевание большинства легальным путём, т. е. голосованием на партийных собраниях. Поэтому намерение арестовать в этот период «трёх вождей партии» «было бы абсурдно со всех точек зрения» [118].

Сообщив, что единственный разговор с левыми эсерами об аресте «определённых лиц» имел место после заключения мира, Бухарин несколько раз подчеркнул, что в этом разговоре «ни в коем случае» не предполагалось убийство этих людей, а напротив, речь шла о том, чтобы непременно обеспечить и гарантировать их полную «сохранность», чтобы «не был бы задет ни один волос на голове соответствующих лиц» [119].

Во время перекрёстных допросов произошло несколько острых диалогов между Бухариным и Вышинским, в ходе которых отчётливо выявилась растерянность прокурора и готовность обвиняемого до конца отстаивать истину:

Вышинский: Чем вы объясняете, что они [свидетели] говорят неправду?

Бухарин: Вы уж их об этом спросите…

Бухарин: …Я говорю то, что я знал, а то, что они знают, это дело их совести говорить.

Вышинский: Вы должны чем-то объяснить то, что против вас говорят три человека ваших бывших сообщников.

Бухарин: Видите ли, у меня нет ни достаточных материальных, ни психологических данных, чтобы выяснить этот вопрос.

Вышинский: Не можете объяснить.

Бухарин: Не не могу, а просто отказываюсь объяснить.

Указывая на явные разноречия в показаниях свидетелей, Бухарин не без издевки над прокурором заявил: «Им нужно сперва сговориться друг с другом» [120].

Наконец, прямой политический прицел имел ответ на утверждение Вышинского о том, что Бухарин в некоторых случаях единолично решал вопросы, касающиеся деятельности «левых коммунистов». По этому поводу Бухарин сказал: «Тогда были такие времена, гражданин прокурор, что это совершенно немыслимо было» [121].

Сценарий Сталина — Вышинского ставил задачей приписать преступные намерения не только Бухарину, но и другим членам тогдашнего ЦК. В соответствии с этим Яковлева заявила, что Бухарин говорил ей: «Троцкий полагает также возможность развития борьбы до… физического уничтожения руководящих людей в правительстве и партии. Он тогда назвал Ленина, Сталина и Свердлова» [122].

Согласно показаниям Яковлевой и Осинского, в заговорщическом блоке с «левыми коммунистами» состоял не только Троцкий, но также Зиновьев и Каменев. Поскольку было хорошо известно, что эти лица в период «брестской» дискуссии поддерживали позицию Ленина, Осинский дал следующее объяснение: их выступления в защиту Брестского мира были «только очень искусной двойной игрой»; на деле они вступили в блок с «левыми коммунистами», настаивая при этом на «чрезвычайно глубокой конспирации» [123].

Таким образом, из показаний свидетелей следовало, что большинство партийных лидеров, членов Октябрьского ЦК были уже в 1918 году «предателями» и «заговорщиками».

Как при перекрёстном допросе, так и в последнем слове Бухарин несколько раз упомянул о том, что фракция «левых коммунистов» включала «целый ряд выдающихся имён», из которых, однако, он назвал только имена Куйбышева, Менжинского и Ярославского [124]. Упоминание о Куйбышеве и Менжинском было понятно — эти люди, успевшие к моменту процесса умереть, официально почитались — тем более, что на процессе они были объявлены умерщвлёнными «право-троцкистским блоком». Менее понятно, почему из числа лиц, остававшихся к моменту процесса на свободе, Бухарин назвал одного Ярославского, хотя, например, другой бывший «левый коммунист» С. Косиор во время процесса был членом Политбюро.

Вслед за «левыми коммунистами» на заседание суда были вызваны левые эсеры. Камков подтвердил свой разговор с Бухариным, но лишь в том варианте, который сам Бухарин изложил в 1923 году. По словам Камкова, ЦК левых эсеров не только не принимал никаких решений о соглашении с «левыми коммунистами», но даже не обсуждал этот вопрос [125].

По-иному вёл себя Карелин, допросу которого предшествовал странный диалог между Вышинским и Бухариным. На вопрос прокурора, узнает ли Бухарин в свидетеле Карелина, Бухарин дал такой ответ: «То его содержание, которое у него имеется сейчас, очень отличается от того, что было… Мне трудно было узнать его у вас (на очной ставке.— В. Р.), но после того, как я увидел его у вас, я узнаю в нём то же самое лицо» [126].

Карелин существенно расширил временные рамки «заговора». Он заявил, во-первых, что его партия заключила блок с «левыми коммунистами» уже в конце 1917 года, и во-вторых, что он информировал Бухарина о подготовке не только мятежа левых эсеров, состоявшегося в июле 1918 года, но и покушения Каплан на Ленина, причём Бухарин требовал ускорить этот террористический акт [127].

После этих слов Вышинский вернулся к допросу Осинского, который подтвердил, что выстрел Каплан явился результатом установок и организационных мероприятий, которые были разработаны и проведены блоком, «начиная от „левых коммунистов“ и кончая правыми эсерами». После этого Вышинский не удержался от того, чтобы задать Бухарину вопрос: «Кто вам дал задание подготовить это преступление, какая разведка дала?», на что получил ответ: «Я отрицаю вообще этот факт» [128].

Тем не менее версия об участии Бухарина в подготовке покушения на Ленина не только вошла в «Краткий курс», но и получила «художественное оформление» — в фильме «Ленин в 1918 году», поставленном режиссером М. Роммом по сценарию А. Каплера.

VIII

Загадка Бухарина

В обвинительной речи Вышинский уделил Бухарину особое внимание. На протяжении целого часа он излагал обширную хронологию «преступлений» Бухарина, к которым относил все случаи теоретических и политических разногласий последнего с Лениным, а затем — со сталинской кликой, раздувая и утрируя эти разногласия. Изрядно озлобленный поведением Бухарина на суде, Вышинский выбирал в отношении него самые грязные выражения и эпитеты, пытаясь как можно больше унизить его. «Лицемерием и коварством,— выспренне восклицал прокурор,— этот человек превзошёл самые коварные, чудовищные преступления, какие только знала человеческая история» [129].

В последнем слове Бухарин нанёс несколько ответных ударов по Вышинскому. Пожалуй, наиболее сильным ударом была его фраза, фактически приравнивавшая данный суд, основывавший все обвинения на признаниях подсудимых, к инквизиторским судилищам: «Признания обвиняемых есть средневековый юридический принцип» [130]. Опорочивая показания других подсудимых, на которые Вышинский ссылался в обвинительной речи, Бухарин обращал внимание на то, что подсудимые, обвинённые в связях с царской охранкой, заявляли: они вступили в подпольную организацию правых «из страха перед разоблачениями… Но где же тут логика? Замечательная логика из страха перед возможными разоблачениями идти в террористическую организацию, где на завтра он может оказаться пойманным. Трудно себе это представить, я по крайней мере себе этого не могу представить. Но гражданин прокурор им поверил, хотя всё это звучит явно неубедительно» [131].

Бухарин вновь декларативно признавал себя виновным за все преступления «блока», хотя заявлял, что лично никогда не давал директив о вредительстве, никогда не был связан с иностранными разведками и что обвинение в его причастности к убийствам «шито белыми нитками». Виновным «в злодейском плане расчленения СССР» он признал себя лишь на том основании, что «Троцкий договаривался насчёт территориальных уступок, а я с троцкистами был в блоке» [132].

Наконец, Бухарин фактически опорочил процесс в целом как связавший в «блок» людей, не имевших никакого отношения друг к другу. Высмеивая трактовку соучастия в заговоре, выдвинутую Вышинским, он заявил: «Гражданин прокурор разъяснил в своей обвинительной речи, что члены шайки разбойников могут грабить в разных местах и всё же ответственны друг за друга. Последнее справедливо, но члены шайки разбойников должны знать друг друга, чтобы быть шайкой, и быть друг с другом в более или менее тесной связи». Между тем, продолжал Бухарин, он впервые на суде узнал о существовании некоторых подсудимых, никогда не был знаком или же «никогда не разговаривал о контрреволюционных делах» с большинством остальных, причём прокурор во время следствия ни разу не допрашивал его об этих лицах [133].

Г. Федотов отмечал, что с поведением Бухарина на суде связаны наиболее неразрешимые загадки процесса. По его словам, Бухарин не был сломлен, он энергично и искусно защищался, не раз ставя прокурора в смешное и глупое положение. Но эта защита проходила в очень ограниченных пределах и касалась лишь обвинений в терроре и шпионаже. Федотов отвергал «осложняющее предположение» (частичная защита Бухарина была предусмотрена организаторами процесса и разыграна с тем, чтобы придать ему некоторое правдоподобие), ссылаясь «на растерянность и гнев Вышинского, его неловкие попытки заткнуть рот Бухарину, окончательно скомпрометировавшие ульриховский суд».

Вслед за этим Федотов ставил резонный вопрос: почему Бухарин «не защищал с мужеством революционера своей позиции борьбы со Сталиным, не перешёл от жалкой полуобороны к нападению, не разоблачил перед смертью своего и общего врага?» Он отвергал суждения, согласно которым Бухарин ложно обвинял себя, подчиняясь сталинской трактовке партийного долга, требовавшего тягчайшей жертвы своей честью «для блага революции». Эта гипотеза, по мнению Федотова, «опоздала на 5 лет, если не больше, и отражает ту партийную мистику, от которой сейчас не могло остаться и следа. Нельзя думать, что Бухарин верит в партию Сталина как продолжательницу ленинских традиций. Сталин, который губит всех ленинцев и поднимает флаг русского национализма, должен представляться изменником всякому истинному большевику. Не мог Бухарин не сознавать, что на скамье подсудимых сидит партия Ленина и что от его мужества на суде зависит последний суд истории над его партией, уже убитой» [134].

Иное объяснение «загадки Бухарина» давал Виктор Серж, который указывал, что «Бухарин держит себя [на процессе] на сугубо партийной линии. Чтобы выполнить директиву Политбюро и оказать обещанную услугу партии, он принимает на себя чудовищные политические обвинения, но считает, что не имеет права марать „честь большевика“, что признавать себя шпионом, агентом буржуазии никак нельзя. Можно преувеличить внутрипартийный спор, но и только». «Бунт Бухарина», его пререкания с прокурором Серж объяснял следующим образом: «С Бухариным был, несомненно, такой же договор, как с остальными. Но он — человек нервный. В атмосфере процесса, борьбы с судьями наступила реакция. Торг и увещевания, надо думать, возобновляются в камере после каждого заседания. Этим объясняется неровность прений. С Крестинским справились без труда. С Бухариным — труднее, потому что он сам был в течение многих лет теоретиком партии и сам определял линию партийной этики и моральной дисциплины… Возможно, что Ежов это предвидел. В тех пунктах обвинения, которые Бухарин отвергал, его топят товарищи. Для суда это достаточно».

[116] Процесс право-троцкистского блока. С. 404.

[117] Там же. С. 414.

[118] Там же. С. 398, 420.

[119] Там же. С. 338, 421, 685.

[120] Там же. С. 418, 420, 421.

[121] Там же. С. 429.

[122] Там же. С. 393.

[123] Там же. С. 393—395, 409—410.

[124] Там же. С. 404, 684.

[125] Там же. С. 433—439.

[126] Там же. С. 440.

[127] Там же. С. 442—445.

[128] Там же. С. 446, 447.

[129] Процесс право-троцкистского блока. С. 577.

[130] Там же. С. 688.

[131] Там же. С. 681.

[132] Там же. С. 682

[133] Там же. С. 680.

[134] Федотов Г. П. Полное собрание статей в шести томах. Т. IV. Париж, 1988. С. 181—182.