Ожидание длилось почти три часа. Три столетия. Только что мне казалось, будто в тюрьме невероятно тихо. Но теперь отовсюду неслись какие-то звуки, гортанные крики. И беспрерывный стук сапог.
– Они не могут ничего сделать с нами, если мы ни в чем не виноваты.
– Возможно, на нас донесли. У каждого ведь есть враги.
Наконец дверь отворилась, и в камеру втолкнули Луи Мертенса. Он был багрово-красным, выглядел усталым и растерянным.
– Конец, – сказал он и выругался по-фламандски.
Я кивнул на вентилятор, но он насмешливо покачал головой.
– Не имеет значения. Им и так все уже известно. Эти гады расстреляют нас.
– Что им известно? – спросил я напрямик.
– Когда я вошел, там был X.
Этот человек еще жив, поэтому я не называю его имени. Я не знаю, как и почему он оказался лицом к лицу с Луи Мертенсом. У него были жена и дети, а это может сломить волю человека. К тому же немцы допрашивали «с пристрастием».
Мертенс рассказал, что его сильно били, и объявил, что нет никакого смысла отрицать те факты, о которых немцы уже знают, – это вызовет только лишние мучения. Им все известно о том, как нам сбрасывали оружие, о двух американцах и канадце. Я внимательно следил за Мертенсом, когда он говорил все это. Мне казалось, что он не в себе. Однако он повторил все сначала еще раз.
– И ты признался? – испугался я.
– А что оставалось делать? Им все известно. И X. все уже подтвердил. Мне показали его письменное признание.
Каликст спросил:
– А они не сказали, что будет с нами?
Луи иронически засмеялся:
– Нет. Я их об этом не спросил. Оказался нелюбопытным. Если они меня расстреляют, то перед этим я еще пошлю их к…- Луи грубо выругался.
Меня вдруг бросило в холодный пот. Болезненно сжало желудок. В памяти пронеслись газетные сообщения о смертных приговорах тем, кто помогал летчикам союзников или прятал оружие. Все эти сообщения кончались одинаково: «Приговор приведен в исполнение». Я представил себе, как стою перед» карательным взводом. «Предпочитаешь пулю в спину?» – «Нет». – «Повязку на глаза?» – «Нет». Так полагалось вести себя двадцатидвухлетнему идеалисту. И все-таки я ужасно боялся.
– Нас расстреляют! – повторил Луи Мертенс.
– Перестань каркать! – разозлился я.
– Я не признаюсь ни в чем, – решил мой дядя. – Если ни в чем не признаваться, то нечего писать в протокол. А раз нечего писать в протокол, не за что наказывать.
Каликст недоумевал:
– Как они узнали о доставке оружия?
– Ума не приложу,- задумчиво сказал Луи Мертенс. – Они задают такие вопросы… Подожди немного, сам увидишь. Это тебе не дружеская беседа.
– А они спрашивали тебя о других? Об оставшихся на воле? – спросил я.
– Нет. Но им известен твой номер – АМ1.
– Проклятие! – воскликнул я.- Что же делать?
– Не знаю, приятель. Выкручивайся сам, Но глупо терпеть побои, когда им все уже известно.
– Ты подписал протокол допроса?
– Да. Показания записывались на машинке. Там указаны фамилии участников операции.