Он поет танго: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Да, может быть, его жесты были лишь пародией на движения бессмертного певца, знакомые по его фильмам. Но голос его был неподражаем. Этот голос в одиночку расправлял крылья, пробуждая больше чувств, чем могла вместить целая человеческая жизнь, и уж конечно больше, чем, при всем уважении, несло в себе танго Селедонио Флореса. «Рука в руке» — это была история женщины, которая оставляла любимого мужчину ради жизни в достатке и удовольствии. Мартель же превратил его в мистический плач о том, что человеческая плоть преходяща, а душе так одиноко без Бога.

Скрипки, которые подыгрывали Мартелю, звучали расстроенно и не в лад между собой, но их звучание оказалось скрадено безмерностью этого пения, которое летело вперед, словно золотая фурия, и превращало в золото все, что встречалось на его пути. Дикция Эстефано оставляла желать лучшего: он забывал выпевать «с» на конце слов и произносил «эзамен» и «эстаз» вместо «экзамен» и «экстаз». В той записи «Рука в руке», где звучит гитара Хосе Рикардо, Гардель иногда произносит «р» вместо «н». Мартель же, наоборот, обращался со звуками так, будто они стеклянные, он в целости и сохранности передавал их умолкнувшей публике, которая была зачарована уже после первой строфы.

Мартелю аплодировали стоя. Восторженные женщины, нарушая условия состязания, вызывали его на бис. Певец покинул сцену смущенный, ему пришлось опереться на палку. Сидя на скамье в коридоре, он слышал, как следующий исполнитель подражает завываниям Альберто Кастильо[26]. Потом до него донесся шквал оваций, которыми публика приветствовала выход Росси. Первые же строки танго «В этот серый вечер», которые его соперник ронял бесцветным голосом, убедили юношу, что в этот вечер произойдет кое-что похуже, чем его поражение, — его забвение. Голосование подтвердило — как и всегда — подавляющее преимущество Росси.

Марио Виргили было тогда пятнадцать лет, и родители отвели его в клуб «Сандерленд», чтобы привить парню любовь к танго. Повзрослев, Виргили думал, что Росси, Гардель, оркестры Троило[27] и Хулио де Каро[28] заключают в себе все богатство этого жанра. В 1976 году жестокая аргентинская диктатура вынудила его покинуть родину, и он провел в изгнании больше восьми лет. Однажды вечером, когда Виргили зашел в книжную лавку «Большая простыня», что в Каракасе, он услышал далекие аккорды танго «Рука в руке» и вдруг почувствовал неодолимую ностальгию. Эта мелодия звучала в его памяти долгими часами, в бесконечном настоящем времени, которое никак не хотело уходить. Виргили слышал это танго сотни раз, в исполнении Гарделя, и Шарло, и Альберто Аренаса, и Гойенече. Но все-таки голос, обосновавшийся у него в голове, был голосом Мартеля. Мимолетный эпизод одного субботнего ноябрьского вечера в клубе «Сандерленд» превратился для Виргили в дыхание вечности.

В те годы люди пропадали тысячами, и певец тоже как-то потерялся в рутинных делах похоронной конторы, где он работал по семьдесят часов в неделю. Поскольку лотереи были легализованы, хозяин сменил специализацию и соорудил в глубине своего заведения, прямо на пустующих гробах, столы для игры в покер и баккара. Мартель обладал способностью предвидеть, какие карты выпадут в очередном розыгрыше, и с помощью системы жестов давал знать сотрудникам похоронной конторы, как им следует играть. К карточным столам толпами стекались безработные и служащие, и было там столько напряженного ожидания, столько желания укротить непокорную фортуну, что Мартелю становилось стыдно, что он способствует разорению этих отчаявшихся людей.

Весной 1981 года по приказу какого-то полковника заведение прикрыли. Хозяин похоронной конторы был осужден, однако его освободили вследствие неких судебных ошибок. А вот Мартель провел шесть месяцев в тюрьме Вилья-Девото. Это несчастье сделало его еще более маленьким и тощим. Скулы приобрели резкие очертания, глаза вытаращились и потемнели, однако голос его остался прежним, нечувствительным к болезням и поражению.

Виргили, который в Венесуэле работал продавцом энциклопедий, вернулся на родину, вошел в долю с двумя друзьями и открыл книжную лавку на улице Коррьентес, по соседству с еще двумя или тремя десятками таких же магазинчиков, поэтому в покупателях недостатка не было. Дело сразу же пошло успешно. Люди в его лавке оставались поболтать до зари, толпясь вокруг столов с уцененными товарами, так что вскоре Виргили пришлось открыть и кафе, где публику развлекали гитаристы и поэты-импровизаторы.

Месяцы шли без всякого порядка, не зная, куда они движутся, как будто прошлое складывало с себя ответственность за будущее. Однажды ночью в 1985 году кто-то из посетителей упомянул о потрясающем теноре, который поет в лавке «Боэдо» за одни только чаевые. Сложно было понять слова его танго, на этом языке давно уже никто не говорил, и смысла он теперь не имел. Тенор аккуратно выпевал каждый звук, однако эти слова было уже не ухватить: Te renqmas a la minora / del esgunfio en el ficardo. И все остальное — или почти все — в том же духе. Иногда среди шести или семи танго, которые он пел за одну ночь, попадались одно или два, которые старейшие слушатели все-таки опознавали, не без серьезных усилий, например: «Я в тесте перепачкался» или «Я твое покинул стойло» — а ведь от этих танго не сохранилось ни записей, ни партитуры.

В первые появления тенора, когда его сопровождал флейтист, его песни были исполнены задора, плотского счастья, вечной молодости. Потом флейту сменил тяжеловесный и тревожный бандонеон, и репертуар певца значительно помрачнел. Устав от песен, которые невозможно было понять, самые убежденные завсегдатаи «Боэдо» перестали посещать это место. С другой стороны, туда начали стекаться слушатели с воображением побогаче, зачарованные голосом, который не рассказывал историй и не рисовал картин, а перетекал от одного чувства к другому — так прозрачно льется музыка в сонатах. Этот голос так же не нуждался в значимых словах, как сама музыка. Он просто выражал сам себя.

У Виргили появилось предчувствие, что этот певец — тот самый, что двадцать два года назад пел в «Сандерленде» танго «Рука в руке». В следующую субботу он отправился в лавку «Боэдо». Когда Виргили увидел, как Мартель по-паучьи пробирается к подмосткам, когда он услышал его пение, он понял, что этот голос избегает всякого рассказывания просто потому, что он сам — рассказ о Буэнос-Айресе, каким он был и каким когда-нибудь станет. Этот голос, подвешенный на тонкой нитке высоких «до» и «фа», как будто бы говорил об избиении унитаристов, о страсти Мануэлиты Росас к своему отцу, о Революции в парке, о тесноте и безнадежности в семьях иммигрантов, об убийствах в Трагическую неделю 1919 года, об обстреле Пласа-де-Майо перед падением Перона, о Педро Энрикесе Уренье, бегущем по улицам квартала Конституции в поисках собственной смерти, о цензурных поправках диктатора Онгании к «Magnificat» Баха, о ворожбе Ноэ, Дейдры и Де ла Веги в Институте Ди Телла, обо всех поражениях этого города, который владел всем и в то же время не владел ничем. Мартель как будто бы добывал дождь из тучи, набухавшей в течение тысячи лет.

Приходите петь в книжную лавку «Задумчивый пройдоха», предложил юноше Виргили, когда Мартель кончил петь. Я смогу обеспечить стабильный заработок вам и вашему бандонеонисту.

Стабильный заработок, подумать только! Я уж думал, таких вещей больше не существует.

Голос, которым певец разговаривал, не имел ничего общего с голосом его песен: этот был какой-то вкрадчивый и неизящный. Казалось, эти звуки издает другой человек, не тот, который совсем недавно пел. На левом мизинце Мартель носил смешное кольцо с камушками и печатками. Вены у него на руках были набухшие, со следами уколов.

Они существуют, заверил Виргили. На улице Коррьентес вас сможет услышать больше народу. Столько, сколько вы заслуживаете.

Виргили не отваживался обратиться к певцу на «ты». А Мартель отвечал ему, глядя куда-то в сторону.

Те, что приходят сюда, не так уж плохи, че. Расскажи, что ты предлагаешь, и дай мне время подумать.

Мартель начал петь в «Пройдохе» в следующую пятницу. Спустя пол года его отвели в «Винный клуб», где он делил афиши с Орасио Сальганом[29], Убальдо де Лио[30] и бандонеонистом Нестором Маркони[31]. Хотя его танго с каждым днем становились все непонятней и древнее, его голос вздымался с такой чистотой, что люди узнавали в нем собственные чувства, которые они когда-то позабыли или утратили, и принимались плакать или смеяться, ничуть этого не стыдясь. В ту ночь, когда в «Винный клуб» пришла Жанна Франко, слушатели стоя аплодировали Мартелю на протяжении десяти минут и могли бы продолжать так еще бог знает сколько времени — если бы желудочное кровоизлияние не отправило певца в больницу.

К гемофилии Мартеля, вызванной недостатком восьмого фактора, прибавился целый букет заболеваний. Очень часто певец страдал от жестоких воспалений или от пневмонии, или покрывался струпьями, которые прятал под макияжем. Никто из его почитателей не знал, что Мартель приезжает на концерты в кресле-каталке и что он не смог бы пройти больше, чем свои обычные три шага по сцене. Рядом с первым занавесом всегда стояла привинченная к полу банкетка, на которую он садился сразу после того, как приветствовал публику легким наклоном головы. Певец уже очень давно был неспособен копировать жесты Гарделя, и хотя больше всего на свете он жалел именно об этом, его манера только выиграла от такой экономии движений и некоторой невидимости, которую обрело его тело. Теперь его голос сверкал в одиночестве, как будто бы в мире не существовало ничего другого, как будто бы не существовало даже бандонеона сопровождения в глубине сцены.

Желудочное кровоизлияние заставило Мартеля два года не показываться на публике. За несколько месяцев до того, как я прилетел в Буэнос-Айрес, Хулио Мартель снова начал петь. Теперь он делал это не по заказу, а исключительно по своему желанию. Вместо того чтобы вернуться в «Пройдоху» или «Винный клуб», где его по-прежнему помнили, певец неожиданно появлялся на милонгах в Сан-Тельмо или в Вилья-Уркиса, или устраивал концерты под открытым небом в любой точке города — для всех, кто оказался рядом. Теперь к его репертуару древнейших танго стали добавляться те, что сочинили Гардель и Ле Пера[32], и некоторые классические вещи Кадикамо[33].

Как-то ночью он пел с балкона одной из гостиниц для тайных любовников на улице Аскуэнага, позади кладбища Реколета. Многие парочки прервали свои страстные лобзания и слушали, как этот всемогущий голос проникает к ним в окна и навсегда омывает их тела песней, языка которой они не понимали и никогда раньше не слышали, но все-таки узнавали, словно бы он явился из их прошлой жизни. Один из очевидцев рассказывал Виргили, что над кладбищенскими крестами и архангелами вдруг возникло северное сияние и что, когда песня умолкла, все вокруг почувствовали, как на их души снисходит безмятежное умиротворение.

Мартель появлялся в местах необычных, не представляющих ни для кого особенного интереса — возможно, это были точки на карте какого-то другого Буэнос-Айреса. Окончив выступление на железнодорожной станции, Мартель объявил, что когда-нибудь спустится в трубу под проспектом Хуана Б. Хусто, по которой с востока на запад через весь город течет ручей Мальдонадо, и споет там танго, о котором никто уже не помнит, ритм которого — это невообразимая смесь хабанеры[34], милонги и ранчеры[35].

Однако сначала он спел в другом туннеле: в том, что выходит на поверхность наподобие дельты под обелиском на площади Республики, на перекрестке проспекта Девятого июля и улицы Коррьентес. Место это не годится для пения, потому что звуки там проползают шесть-семь метров и потом сразу гаснут. Возле одного из рукавов этого туннеля стоит ряд кресел с подставками для ног редких прохожих, которые захотели бы почистить ботинки, и ряд низеньких скамеечек для тех, кто обслуживает таких прохожих. Стены в подземелье украшены афишами футбольных матчей и кроликами «Плейбоя». Также открывается вид на два ряда киосков и лотков, торгующих военной униформой, старыми газетами и журналами, стельками и шнурками для ботинок, духами домашнего изготовления, комиксами, сумками и бумажниками, типографскими репродукциями «Герники» и «Голубки» Пикассо, зонтиками, чулками.

Мартель пел не в этом многолюдном ответвлении лабиринта, а в одной из тупиковых выемок, где несколько бездомных семейств разбили бродячий лагерь. Там любой голос, едва сорвавшись с губ, падает под ноги говорящему, не в силах бороться с плотностью воздуха. Несмотря на это, Мартеля было слышно в каждом из рукавов этих туннелей, потому что его голос обтекал все препятствия, словно струйка воды. Это был единственный раз, когда он спел «Путь-дорожку» Филиберто[36] и Кории Пеньялосы[37], танго, в общем-то, недостойное его репертуара. Виргили полагал, что Мартель его спел, потому что все, кто оказался там поблизости, могли следовать за его словами и не потеряться, а еще потому, что Мартель не хотел добавлять новую загадку ко всем тем, что таил в себе этот подземный лабиринт.

Никто не знал, почему Мартель выступает в таких неуютных местах и к тому же не берет за выступление ни сентаво: в конце весны 2001 года в Буэнос-Айресе было предостаточно компаний, театров, милонг и кафе, где его приняли бы с распростертыми объятиями. Возможно, ему было стыдно выставлять напоказ свое тело, на которое день ото дня обрушивались все новые болезни. Мартель провел две недели в больнице с фиброзом печени. Ни с того ни с сего у певца могла политься кровь из носа. Артроз терзал его постоянно. И все-таки нежданно-негаданно Мартель появлялся в самых диковинных местах и пел сам для себя.

В этих концертах наверняка содержался какой-то смысл, ясный лишь ему одному, — именно это я и сказал Виргили. Я решил выяснить, не связаны ли места, в которых появлялся Мартель, какими-то общими особенностями, каким-то определенным знаком. Обнаружение любой логической взаимосвязи, повторение любой детали могло открыть мне всю последовательность целиком и позволить предсказать следующее его появление. Я был убежден, что перемещения певца относились к другому Буэнос-Айресу, которого мы не замечаем, и развлекался целое утро, составляя из названия города анаграммы, но так ничего и не добился. Все, что я придумал, звучало по-идиотски: с ней аэробус / о сэр, убей нас / эй, нос у серба / эссе: урна, бой.

Однажды днем, часов около двух, Мартель проник во Дворец воды, где до сих пор в целости сохранились железные мостки, вентили, резервуары, опоры и трубопроводы, которые сто лет назад доставляли жителям Буэнос-Айреса семьдесят две тонны питьевой воды. Я узнал, что там он исполнил еще одно танго непонятного содержания и отбыл оттуда в кресле-каталке. А значит, Мартель не заботился о том, чтобы повторить рисунок истории, ведь история не движется и не говорит: все, что в ней есть, уже сказано. Скорее, певец стремился восстановить город из прошлого, знакомого только ему, и превратить его в город настоящего, который он унесет с собой в могилу.

Глава вторая

Октябрь 2001 года

Со временем я усвоил, что Буэнос-Айрес, задуманный обоими своими основателями в виде идеальной шахматной доски, превратился в лабиринт, который ветвится не только в пространстве, как и все лабиринты, но и во времени. Раз за разом случалось так, что я собирался попасть в какую-нибудь точку города, но не мог туда добраться — этому препятствовали сотни демонстрантов с транспарантами в руках, протестующие против безработицы или снижения зарплаты. Однажды мне нужно было пересечь Северную Диагональ, чтобы попасть на улицу Флорида, но железная стена разъяренных демонстрантов, поднявших страшный переполох, вынудила меня отправиться в обход. Две женщины из толпы замахали руками, словно в знак приветствия, и я ответил им тем же. Видимо, я сделал что-то, чего делать был не должен, потому что ответом на мой жест явились плевки, от которых мне едва удалось увернуться, и оскорбления, которых я раньше никогда не слыхал и значения которых тогда не понимал: «Ах ты стукачище, шмыгун, полупидор! Хорошего бабла срубил? Не треснет?» Одна из женщин попыталась меня ударить, ее оттащили. Два часа спустя, возвращаясь по улице Катедраль, я снова встретил этих людей и приготовился к худшему. Но, кажется, они уже утомились и не обратили на меня внимания.

То, что здесь происходит с людьми, происходит и с разными местами города: у них постоянно меняется настроение, сила притяжения и язык. Вот одно из обычных выражений жителя Буэнос-Айреса: «Здесь меня нет», что означает «Здесь я — не я». В первые дни по приезде я отправился посмотреть на дом 994 по улице Майпу, где Борхес прожил больше сорока лет, и у меня возникло ощущение, что я уже видел этот дом где-то еще или, хуже того, что это просто декорация, которая обречена исчезнуть, как только я от нее отвернусь. Я сделал несколько снимков, распечатал их в ближайшем фотоателье и обнаружил, что крыльцо на них выглядит слегка иначе и облицовочная плитка образует уже другой узор.

[26] Альберто Кастильо (1914–2002) — певец и киноактер, прославился необычной манерой пения.

[27] Анибаль Троило (1914–1975) — бандонеонист, дирижер и композитор, игравший во многих оркестрах.

[28] Хулио де Каро (1899–1980) — дирижер знаменитого оркестра, скрипач и композитор.

[29] Орасио Сальган (р. 1916) — пианист, дирижер и композитор.

[30] Убальдо де Лио (р. 1929) — гитарист, игравший вместе с Сальганом.

[31] Нестор Маркони (р. 1942) — бандонеонист-виртуоз, аранжировщик, игравший вместе с Сальганом.

[32] Альфредо Ле Пера (1900–1935) — поэт и киносценарист, сочинивший тексты самых известных танго из репертуара Гарделя и погибший вместе с Гарделем в авиакатастрофе.

[33] Энрике Доминго Кадикамо (1900–1999) — поэт, писатель и драматург, написал тексты более 1300 песен.

[34] Хабанера (от La Habana — Гавана) — кубинский стиль, распространившийся по всей Латинской Америке.

[35] Ранчера — песенный стиль родом из Мексики; в Аргентине приобрел сходство с польской мазуркой.

[36] Хуан де Дьос Филиберто (1885–1964) — несмотря на отсутствие музыкального образования, считается великим композитором; привнес в танго элементы креольской музыки. Одно из самых известных его танго — «Путь-дорожка», написанное в 1926 году и исполнявшееся Гарделем.

[37] Габино Кория Пеньялоса (1881–1975) — поэт, многие танго которого вошли в репертуар Гарделя.