Он поет танго: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Еще он пел на углу улиц Карлос Пеллегрини и Ареналес, где банда так называемых полицейских покончила в июле 1974 года с депутатом Родольфо Ортегой Пенья, застрелив его из светло-зеленого «форда-фарлана», который принадлежал к автомобильному парку астролога Перона. Мартель проходил там, когда труп все еще лежал на мостовой и кровь текла по улице, и женщина с пулевым ранением на губе просила мертвеца, чтобы он, пожалуйста, не умирал. Он не хотел петь танго на этом месте, рассказала мне Альсира. Он вывел только одну долгую жалобную ноту, которая звучала до самого захода солнца. А после этого он замолчал, как мальчик, попавший в стаю грузных птиц[98].

А еще он пел — но это было в самом начале — напротив бывшего сталелитейного завода Васена в районе Сан-Кристобаль, где тридцать бастующих рабочих были убиты полицейскими во время волнений, которые и сейчас носят название Трагическая неделя 1919 года. Возможно, он спел бы также и в память погибших в том злосчастном декабре, когда он и сам умер, но об этих событиях певцу никто не рассказывал.

В середине января 2002 года, в один из худших дней лета, когда казалось, что люди постепенно привыкают к беспрестанным бедствиям, Альсира рассказала мне, что незадолго до рокового выступления в Парке Час Мартель прочел историю одного злодеяния, совершенного в семьдесят восьмом или семьдесят девятом году, и сохранил эту газетную вырезку, намереваясь выступить с еще одним концертом для себя самого. Эта новость не попала в газеты тех лет. Речь шла о трупе, запутавшемся в тростниках Южного склона, рядом с беседкой бывшей водолечебницы; пальцы на руках у него были обожжены, лицо обезображено, и не было никакой возможности определить, кто это такой. Благодаря неожиданному признанию одного флотского капитана удалось установить, что покойный был выброшен в воды Рио-де-ла-Платы еще живым, и что его тело, подхваченное уходящим течением, как ни странно, не утонуло, не было съедено рыбами и не поплыло, как многие другие тела, к Восточному побережью. В заметке также говорилось, что покойный был арестован вместе с Рубеном по прозвищу Волшебный Глаз, он же Фелипе Андраде Перес. Мартелю страшно хотелось спеть в честь этого несчастного, и если он так долго сопротивлялся смерти, — рассказывала мне Альсира, — так это только из-за надежды добраться до беседки на берегу Рио-де-ла-Платы.

Итак, карта Мартеля оказалась проще, чем я предполагал. Она не вычерчивала алхимическую фигуру, не скрывала имя Бога и не воспроизводила расчеты каббалистов — она просто следовала наудачу по маршруту безнаказанных преступлений, совершенных в городе с названием Буэнос-Айрес. Это был список с бесконечным числом имен, и как раз это обстоятельство больше всего привлекало Мартеля: карта играла для него роль заклинания против жестокостей и несправедливостей, число которых столь же бесконечно.

В тот немилосердно жаркий день я сказал Альсире, что уже купил себе билет на самолет, что я возвращаюсь в Нью-Йорк в конце месяца, и предложил ей лететь со мной. Я плохо представлял, как сможем мы вдвоем жить на мою скудную стипендию, но я был уверен, что, как бы все ни сложилось, эта женщина мне нужна. Женщина, которая была способна так любить Мартеля, могла осветить любую жизнь.

Она взяла меня за руки и поблагодарила с нежностью, от которой мне и теперь больно, и ответила: нет. Что будет со мной в стране, с которой меня ничто не связывает? сказала она мне. Я даже по-английски говорить не умею.

Будешь жить со мной, нелепо ответил я.

У тебя впереди много светлых лет, Бруно. А вокруг меня — только темнота. Было бы нехорошо перемешивать эти вещи.

Альсира собиралась подняться, но я попросил ее остаться еще ненадолго. Я не хотел возвращаться в незнакомую ночь. Не знал, как сказать ей то, что в конце концов сказал:

У меня остался еще один вопрос. Я давно хотел тебе его задать, но, возможно, ты не знаешь ответа.

Я признался Альсире, что предал Бонорино, я рассказал о его смерти в «Форте Апачи» и открыл ей все, что знал об алефе. Мне нужно понять, — говорил я, почему библиотекарь оставил в моих руках тетрадь, которая была всей его жизнью.

Потому что ты не мог его предать во второй раз.

Дело не может быть только в этом. Есть что-то еще.

Потому что мы все — человеческие существа, и какими бы незначительными мы ни были, мы пытаемся не уходить. Тем или иным способом мы хотим победить смерть, найти для себя какую-нибудь форму вечности. У Бонорино не было друзей. У него оставался только ты. Он знал, что рано или поздно ты вставишь его имя в написанную тобой книгу.

Без тебя я буду чувствовать себя потерянным, сказал я. Я буду чувствовать себя не таким потерянным, если мы время от времени будем друг другу писать.

Я теперь не хочу ничего писать, кроме воспоминаний о Мартеле, ответила Альсира, не глядя на меня.

Тогда это конец.

Почему же? сказала она. Конца не бывает. Как можно знать, когда наступает конец?

Я вышел в туалет, а когда вернулся, ее уже не было.

До самого вечера своего отъезда я звонил ей по телефону — по десять, двадцать раз в день. Никто не отвечал. В первый день мне удалось услышать автоответчик — ничего личного, просто повторяющийся номер ее телефона. А потом гудки просто уходили и уходили в пустоту.

Все самолеты на Нью-Йорк вылетали ночью, поэтому я прощался не с тем Буэнос-Айресом, что жил в моем воображении, а с мерцанием огней. Прежде чем взять курс на север, самолет поднялся над заливом и оцарапал город по одному из его краев. Город был огромный, ровный, и я не знаю, сколько минут ушло у нас на то, чтобы его облететь. Я столько раз представлял себе очертания, которые откроются мне с высоты, что действительность меня разочаровала. Я воображал, что город будет похож на план дворца в Кноссе или на прямоугольную мозаику в музее Сусса[99], в которой выложено такое предупреждение: His inclusus vitam perdit. Тот, кто будет здесь заперт, потеряет жизнь.

Это был лабиринт, как я и предполагал, и Альсира запуталась в нем, на одной из тупиковых дорожек. Ночь позволила мне заметить, что, как и предсказывал Бонорино, настоящий лабиринт был прочерчен не огоньками — это были просто дороги, ведущие в никуда, а линиями темноты, обозначавшими пространства, где живут люди. И тогда на память мне пришло стихотворение Бодлера «Маяки»: Ces maledictions, ces blasphemes, ces plaintes / Ces extases, ces cris, ces pleurs, ces Те Deum, / sont un echo redit par milles labyrinthes — Все эти жалобы, экстазы, взрывы смеха, Богохуления, Те Deum, реки слез, То — лабиринтами умноженное эхо[100]. Теперь я уже не мог слышать все эти голоса, и лабиринт скрывался в ночи. И все равно, я повторял про себя это стихотворение, пока не заснул.

Спустя несколько недель после возвращения на Манхэттен я начал получать негодующие письма из Фулбрайтовского фонда с требованием отчета о том, как я использовал свою стипендию. Я пробовал объяснить это в официальных документах; в итоге я их все время переписывал и рвал и в конце концов бросил это дело. Понадеялся на то, что рано или поздно мое молчание поставит их в тупик.

Однажды майским полднем я вышел из дому и рассеянно побрел по Бродвею. Зашел в «Тауэр рекордз» в безнадежной попытке найти какую-нибудь запись Мартеля. Я уже и раньше пробовал. Услужливые продавцы рылись для меня в компьютерах и даже звонили экспертам по латиноамериканской музыке. Никто никогда не слышал о Мартеле, о нем даже не упоминалось ни в одной из антологий. Разумеется, я знал, что так и будет, однако я все еще отказываюсь в это верить.

Я свернул к университету и, проходя мимо университетской книжной лавки, вспомнил, что хотел купить «Arcades Project» Вальтера Беньямина. Эта книга стоила сорок долларов, и я сдерживал себя уже несколько недель, однако в тот день я позволил судьбе принять решение за меня. Я с удовольствием порылся на книжных полках раздела «Философия» и обнаружил там экземпляр «Интеллектуального доверия» Ричарда Фоли[101]. Мне скажут: все это не имеет значения, и, возможно, так оно и есть на самом деле, однако я предпочитаю не упускать никаких деталей. Я снова взял в руки книгу Беньямина, раскрыл ее наугад на разделе «Теория прогресса» и прочитал: «Познание приходит только с ударами молнии. Текст — это долгие отзвуки грома, который следует за ней». Эта фраза напомнила мне Буэнос-Айрес, который явился мне словно вспышка, но теперь я был неспособен превратить его гром в слова.

Когда я выходил из книжной лавки с Беньямином в руке, я столкнулся с Фоли собственной персоной. Я с ним едва знаком, но он декан Факультета наук и искусств в моем университете, и я всегда очень уважительно с ним здороваюсь. Он же, как оказалось, знал о том, что я ездил в Буэнос-Айрес. Фоли спросил, удалась ли поездка. Я отвечал декану сбивчиво и невнятно. Я заговорил о том, в какое сложное время там оказался, о пяти президентах, сменивших друг друга в течение десяти дней, и мимоходом упомянул, что певец, о котором я собирался писать, умер в ту же ночь, когда я впервые его увидел.

Не переживай из-за этого, Бруно, посоветовал мне Фоли. То, что теряешь в одном месте, иногда находишь в другом. В июле я провел десять дней в Буэнос-Айресе. Я не искал никого, кто поет танго, и, однако же, встретил необыкновенного певца. Он исполнял танго столетней давности в «Винном клубе». Возможно, ты его знаешь. Его зовут Хайме Таурель. Голос его — волнующий и прозрачный, настолько живой, что кажется, протяни руку — и сможешь его потрогать. После его выступления кое-кто говорил мне, что он лучше, чем Гардель. Тебе следовало бы вернуться, просто чтобы его послушать.

В ту ночь я не сомкнул глаз. На рассвете я сел перед компьютером и написал первые страницы этой книги.

~~~

Не считая Жанны Франко и Ричарда Фоли, все персонажи этого романа — вымышленные, даже те, что кажутся реально существующими.

[98] Строки из стихотворения поэта Хуана Хельмана (р. 1930).

[99] Сусс — древний город в Тунисе, знаменитый музеем мозаик III–IV веков.

[100] Пер. с французского Эллиса.

[101] «Интеллектуальное доверие к себе и к другим» (2001) — выпущенная издательством Кембриджского университета монография американского философа Ричарда Фоли.