Ветеран Цезаря: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Мать молча опустилась на придвинутый ей стул. Я видел, что она сердится: ноздри раздуваются, губы дрожат… Из упрямства, чтобы сделать им неприятность, я сел в отцовское кресло. Оно было громадное, с массивными подлокотниками, и я почувствовал, что выгляжу в нём, словно пескарь на глубокой сковородке.

Великие боги! Какой час я провёл!.. Диксип вытаскивал из мешка свитки, дощечки для письма — одни из конторы отца, другие из банка Требония. Он сыпал мудрёными словами, которые я уже слышал в конторе на набережной, но не вникал в их смысл; а теперь Диксип поминутно обращался ко мне, спрашивая моё мнение об ипотеках, депозитах, интердиктах и прочих мучительно непонятных вещах. Мать понемногу успокоилась. На щеках её заиграли лукавые ямочки, и она тоже принялась донимать меня, требуя, чтобы я помог им разобраться во всей этой чепухе. Она-то, к моему удивлению, прекрасно всё понимала! А мне было ясно только одно: они хотят наказать меня за то, что я защищал права отца. Возможно, я делал это грубо, но мною двигала любовь к покойному и ревность к его памяти.

Едва дождался я завтрака, после которого убежал к морю, забрался в свою лодку, и, хотя до совершеннолетия мне осталось только два неполных года, разревелся, как пятилетний малыш. Я рыдал от оскорбления, от злости, от горя: моя мать, ещё недавно заботливая и нежная, сегодня издевалась надо мной вместе с этим клиентом[10], сыном бывшего нашего раба! Разве можно такое снести?!

Выплакавшись, я стал думать, что же мне теперь делать. Взвесил всё и решил, что выход один — убежать из дому: пусть тут мучаются в страхе, что я утонул! Но как оставить могилу отца? Кто за нею будет ухаживать? Мать в последнее время её совсем забросила. И вдруг мне в голову пришла мысль, что… быть может, это отец послал к нам Диксипа? Явился ему во сне и заставил раскаяться. Из книг и от рабов я знал, что боги посылают вещие сны не только государственным мужам, но и простым смертным. «Иначе зачем Диксип сначала похитил всё, что мы имели, а потом вернул? — думал я. — Конечно, это отец услышал мои жалобы и приснился Диксипу. Значит, он и в царстве мёртвых остался таким же доверчивым!»

Я был так огорчён опрометчивостью отца, пославшего нам в помощь этого мошенника, что, взяв у сторожа вёсла, ушёл в море на целый день. Как хорошо, что мою лодку никто на аукционе не купил! Большую взяли рыбаки, а эта осталась. Теперь уж было бы невозможно приобрести другую. А лодка — это свобода, возможность быть одному и думать без помехи. А мне было о чём подумать: прежде всего — куда бежать?

В дни былого благополучия отец и мать часто давали мне деньги. Тогда они мне были не нужны: я имел всё, чего бы ни попросил. Я бросал монеты в шкатулку, стоявшую возле ложа. Теперь эти деньги могли пригодиться. Я решил подсчитать, сколько там у меня накопилось, и пересыпать их в мешочек, который можно привязать на шею или к поясу во время бегства. Я понимал, что на эти деньги не проживу и заработать себе на жизнь не смогу, но хоть в первое время на хлеб и ночлег хватит.

Как я теперь жалел, что меня не обучили ремеслу! Конечно, я мог бы стать переписчиком книг, но этим обычно занимаются рабы. Я слыхал, что существует объединение свободных рабочих. Может быть, какой-нибудь ремесленник и взял бы меня в ученики. Но я не знал, где искать этого мастера. И потом, какая же это месть?! Я представил себе, как мать и Диксип где-нибудь на ярмарке возле храма подходят к торговцу, продающему глиняные амфоры и чаши, и вдруг… узнают меня! Нет! Это было бы унижение, а не месть. Надо стать богатым и могущественным, чтобы они предо мною преклонялись и трепетали…

И вдруг меня осенило: я прекрасно управляюсь с вёслами, парусами, кормилом — я могу стать пиратом! Отдам разбойникам мои деньги, как выкуп за жизнь, и попрошу взять в своё товарищество или шайку, как там у них называется. Вот это месть! Я прославлюсь, разбогатею… Может быть, мне удастся взять в плен Диксипа! Мать назвала меня волчонком? А я стану настоящим волком. Немало рассказов слышал я о том, как пираты расправляются со своими пленниками. Например, когда какой-нибудь римлянин важно заявляет, что его жизнь неприкосновенна, они притворяются, будто перепугались — просят прощения, надевают на пленника тогу и, спустив сходни прямо в море, приглашают его сойти. Они, мол, не смеют ни минуты задерживать римского гражданина. Вот и я так же поступлю с Диксипом. А отплыв от того места, где он будет барахтаться в воде, крикну: «Если встретишь в аиде Гнея Сестия Гавия, передай, что его сын Луций сполна уплатил тебе долг отца!»

Я представил себе сладость удовлетворённой мести… Решено! Завтра же я отправлюсь искать пиратов.

Когда я вернулся, Диксипа уже не было. Мать мимоходом спросила, где я пропадал во время обеда. Я солгал ей что-то. Она не стала допытываться истины и, приказав рабам накормить меня, ушла спать.

С утра я ничего не ел и, поужинав, опьянел от сытости так, что едва добрался до спального ложа. Спал я словно младенец, у которого нет никаких печалей, и проснулся, как всегда, с первыми лучами солнца, но не вскочил с постели, а начал перебирать в памяти всё случившееся. При свете дня мне стало казаться, что я был несправедлив к матери: она ведь не знала, что Диксип ограбил отца, почему же ей было не принять его услуг? Но как нахально уселся он в отцовское кресло! И она ему ничего не сказала! Даже заодно с ним посмеивалась, когда я, как дурак, хлопал глазами…

Я почувствовал, что краснею от стыда и гнева. Пусть она рассердилась на мою грубость, пусть ничего не знала о подлости Диксипа, но она не должна была объединяться против меня с этим вольноотпущенником! Нет, решил я, мужчина должен уйти из дома, в котором его унижают, который ему больше не принадлежит и в котором сын раба ведёт себя словно господин… Но как оставить мать?.. Вся жизнь связана с нею — с её лицом, склонявшимся ко мне в часы боли и радости; с её голосом, тихой песенкой, когда я засыпал, и нежным лепетом при моём пробуждении; с её руками, врачевавшими и ласкавшими меня… Вчера впервые она заключила против меня союз с чужим… Может быть, злодей околдовал её? О таких случаях я читал. Но как снять с неё злые чары?.. Валерия я спросил бы, но не смел говорить об этом с посторонними. Или рассказать всё духу покойного отца?.. Может быть, он даст мне совет.

Я быстро оделся, решив разузнать, где Валерий, и, если будет возможно, увидеть его; в крайнем случае, напишу ему, чтобы он сообщил мне всё, что ему известно о Диксипе. Тогда я открою это ей, и она прогонит Диксипа. Она будет любить меня как раньше. Я останусь с нею, но потребую, чтобы мы переехали в ту маленькую квартиру, которую нанял для нас раб. А прежде всего надо идти на могилу отца и поговорить с ним.

Приказав садовнику срезать лучшие розы и взяв у домоправительницы кувшин вина, я отнёс всё это на гробницу. Там я выполнил обряд поминовения и, прижавшись лицом к надгробию, шёпотом поведал отцу свои горести. Я не сдержался и упрекнул его за то, что он прислал к нам Диксипа. Ведь мёртвым ведомо всё, и он должен был знать, какой это негодяй! И ещё я умолял отца присниться своему несчастному сыну, раз уж явился он во сне сыну вольноотпущенника. Пусть он придёт и укажет, где разыскать Валерия и как расколдовать мою мать… Или пусть ей самой откроет во сне, что Диксип мошенник.

Я говорил долго, убедительно и ушёл успокоенный.

Отец не явился мне ни в эту ночь, ни в последующие.

И, сколько я ни присматривался к матери, я не замечал, чтобы её что-нибудь тревожило: видно, ей он тоже не снился. Тогда я подумал, что его рассердили мои упрёки, и попросил мать принести его духу богатую жертву. Но и это не помогло.

Я не смел больше обращаться к отцу и стал посещать его друзей, расспрашивая, не знают ли они, куда продан мой бывший страж. Никто ничего не мог мне сказать. А пойти в контору я долго не решался, страшась, не станут ли там допытываться, почему Диксип так часто бывает у нас в доме.

Он действительно вошёл в нашу жизнь как член семьи и главный советчик матери. Едва мы выходили к завтраку — он уж тут как тут и сидел до самой ночи: то в перистиле, распутывая шерсть, которую пряли наверху в мастерских (я тайком плевал в кулак, видя его за этим занятием); то вместе с матерью в таблинуме он разбирал записи покойного отца. От этого у меня болело сердце. Но в угоду матери я терпел его присутствие. Только чем больше подавлял я гнев против негодяя, тем больше его ненавидел. А он с каждым днём наглел и уже осмеливался читать мне нотации. Если я отвечал ему дерзостью, мать обрывала меня, ему не делала ни одного замечания и разговаривала с ним так ласково, что я убегал в свою лодочку и плакал там от зависти и ревности.

Всё чаще и всё дальше уходил я в море и никогда не забывал взять с собою мешочек с деньгами — вдруг встречу пиратов! Но они не попадались мне, хотя порой я уплывал так далеко, что берег превращался в узкую ленту, протянутую между небом и морем. И всякий раз, как уходил я далеко в море, начинало щемить сердце: а может быть, еще всё прежнее вернётся? И я поворачивал к дому. Гребя к берегу, я думал, как матери тяжело: она старается спасти что возможно из нашего состояния, а я, неблагодарный, на неё обижаюсь! Я спешил домой, чтобы помочь ей… Но не было возможности даже заговорить с нею: всегда тут же торчал Диксип. Прошёл целый месяц. Отец так и не приснился никому из нас. И вот я отправился в контору.

Со смерти отца я ещё ни разу здесь не был. Странно мне показалось, что, несмотря на его отсутствие, не произошло никаких перемен: так же толпились тут белые тоги, пёстрые плащи, тёмные туники; так же пахло восточными пряностями и смолой. Место отца занимал его друг всадник Квинт Феридий. Казалось, отец вышел на минуту и сейчас вернётся.

— А вот и наш Луций! — приветствовал меня Феридий. — Как дела? Скоро ты сменишь тогу?[11]

— Через год и девять месяцев.

— Боги великие!.. Как быстро растут наши дети! Насколько я помню, мы не так торопились, — пошутил Феридий. — Что привело тебя в контору? Хочешь узнать что-нибудь о делах?

Я покачал головой:

— Нет. Я хотел спросить, не известно ли кому-нибудь здесь, куда продан мой наставник Валерий?

— Друзья! — возвысил голос Феридий. — Вы помните Валерия, библиотекаря покойного Гнея Сестия?

— Да! Да! — раздалось со всех сторон, и люди, сначала из деликатности удалившиеся, оставив нас с Феридием вдвоём, теперь подошли ближе.

— Вот Луций, сын Сестия, хотел бы о нём что-нибудь узнать. Никто из вас не встречал его?

— Я видел Валерия в Эфесе[12],— сказал один из матросов, выступая вперёд, — он получал корзину с книгами для своего хозяина. Он и там работает над перепиской рукописей и говорит, что глаза его стали уставать. Он спрашивал, что делает Луций Сестий и справедливы ли слухи, будто вдова Гнея приблизила к себе Диксипа…

[10] Клие́нты — свободнорождённые бедные граждане, а также вольноотпущенники, пользовавшиеся покровительством богатого или знатного римлянина (патро́на) и оказывавшие ему за это различные услуги, например, подававшие за него голос на выборах должностных лиц.

[11] В шестнадцать лет римский юноша сменял детскую тогу с пурпурной каймою на белоснежную тогу взрослого гражданина.

[12] Эфе́с — торговый город на восточном берегу Малой Азии.