Белая дыра: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Переглянулись Емельян Пугачев с водителем и просто взорвались смехом. Нахохотавшись, водитель пояснил:

— Да он и до этого заикался. Ну, потом следствие, анау-манау. Кости от навоза отмыли и увезли куда-то. Так, кстати, и не вернули. Кто говорит — пособие из них для школьников сделали, кто говорит — в музее кривенковский скелет видел. Правда, уже без золотого зуба.

— С чего бы это в музее? — засомневался Прокл.

— А он у нас шестипалым был, — объяснил водитель, разливая по стаканам остатки мухоморовки, — на каждой руке и на каждой ноге — по шесть пальцев. Да еще и кости в нем какие-то лишние нашли. Евино ребро, что ли? В общем, мослы большой интерес для науки представляют.

Прокл сфокусировал взгляд, пытаясь посчитать пальцы на руке водителя. Досчитал до восьми и сбился: пальцы, словно желтые цыплята, менялись местами, бегали туда-сюда и тихо чирикали. Тогда он стал считать пальцы на собственной руке, но и это ему не удалось. Он хотел отодвинуть ногу от костра, однако нога его не послушалась. Теплая волна озноба накатила на Прокла и растворила его в окружающем мраке. Он лежал совершенно бестелесный, но в то же время чувствовал себя неким всеобъемлющим существом, вселенной. Млечный путь был ресницей на его верхнем веке.

— Отрубился пассажир, — услышал он голос из созвездия Андромеды.

Хотел возразить, но язык его не соизволил пошевелиться.

— Что у него за железяка такая? Спиннинг не спиннинг, ружье не ружье?

Тело свое Прокл по-прежнему не чувствовал, но комариные укусы жгли его беспредельную плоть.

— Вот сволочи — живьем жрут, — пожаловался водитель, — хуже гестапо. Если бы меня пытали комарами, я бы все секреты раскрыл и родину бы предал. От одного бы писка во всем признался.

— А если бы я обладал даром слова, непременно бы воспел комара, — возразил Емельян Пугачев с пафосом. — Комар — это же главный защитник родной природы. Если бы не комар, здесь бы от этих толстозадых отдыхающих прохода не было. Они бы эту красоту чище свиней изгадили.

Прокл хотел вклиниться в дискуссию, но лишь испытал муку безъязыкости. И то-то был удивлен, когда его мысли вдруг высказал Емельян Пугачев:

— Комар — вот кому можно сказать без всякой натяжки: «Ты и я — одной крови!». Причем моей группы. Мы же с ним сроднились. Мы же с этой тварью вступаем в самые интимные отношения, принимаем непосредственное участие в процессе его размножения. Если на то пошло, все, что сейчас жужжит над нами, — наши жены, наши дети, сыновья и дочери, братья и сестры по крови…

— Кровосмеситель! — оборвал его водитель и передразнил. — Ты и я — одной крови… А у меня один лозунг: увидел комара — убей! Сколько раз увидел — столько раз и убей. Он мой кровник. Он сосал кровь из моих предков, он кусал моего дедушку, моего папку. Он кусает меня, моих детей и будет кусать моих внуков и правнуков, сволочь такая! Ты как хочешь, а я объявляю газават! Опять кто-то в кустах шуршит. А ну-ка, кум, пальни.

Но выстрела Прокл не услышал: мухоморовка, обездвижившая его тело, теплой, обморочной чернотой залила мозг.

Сначала он почувствовал сырость. Потом — запах золы. С трудом приоткрыв глаз, увидел голубую золу с клинописью птичьих следов. Черная ворона, нахохлившись и склонив голову набок, смотрела на него, как смотрят знатоки и ценители живописи на шедевр, завезенный в местный музей из столичного далека.

— Кыш, — сказал ей Прокл без выражения.

Ворона скорее удивилась, чем испугалась. Она повернулась и степенно удалилась прочь пешком.

Прокл собрался с силами и открыл второй глаз. Мерзкие последствия вчерашней выпивки, наложившись на прелесть раннего летнего утра, деформировали пейзаж в совершенно сюрреалистическую картину. Он увидел себя внутри роскошного, росного лона земли, пряно пахнущего тиной и грибами. Узкая полоска озера, заросшего камышом и покрытого ряской, нежно туманилась, словно дымились пыльцой райские цветы — белые лилии. Крутые и высокие, почти отвесные берега кудрявились у самой воды красноталом. Выше росли ярусами черемуха, перевитая хмелем, боярышник, осина, а на самом верху — плакучая береза. Чтобы увидеть ее, Проклу пришлось лечь на спину. От непривычной в лесостепной зоне высоты у него закружилась голова. Все вокруг сверкало от обильной росы. В траве, пригнутой влагой к земле, было так сыро, что рыбы могли плавать посуху.

Одежды Прокла набухли росой, а, когда он пригладил волосы, холодная вода залила глаза.

Ни молоковоза, ни ночных собутыльников не было. Лишь торчащие из воды вешки для сетей да пепел костра намекали на человеческое присутствие. Остаток сушняка почернел от влаги. Но спички, завернутые в целлофан, не отсырели. Поискав глазами, чем бы можно разжечь костер, он наткнулся на «Философские письма». Раскрыл наугад книгу. Роса не проникла внутрь. Но прежде чем вырвать страницу, он, превозмогая похмельное слабоумие, прочел: «Человек по определению одинок. Особенно одинок в толпе. По-настоящему он не в силах слиться ни с другими людьми, ни с природой. Рай, ад, чистилище не вне, а внутри его. Он знает дорогу в ад. И тот, кто стремится в ад, обязательно в него попадет. Дороги в рай не знает никто. Тот, кто стремится в рай, непременно попадет в ад. Лишь редким из простых душ, не озабоченных поисками смысла жизни, уготовано вечное блаженство. На самом деле жизнь не делится на загробную и дозагробную. Рай, ад и чистилище существуют как в той, так и в этой…»

Нельзя сказать, что мысль была свежей, однако после мухоморовки умственные усилия, затраченные на ее постижение, произвели отрезвляющий эффект. Прокл попытался перелистнуть страницу, но оказалась, что листы не были разрезаны. Он погрузил руку в карман, полный росы, на дне которого утонул складной нож.

Разрезав желтые страницы, он обнаружил нечто более интересное, чем мысли о рае и аде, которые скрываются в душе человека: тонкую папиросную бумагу, на которой была набросана карта-схема. Мокрое лезвие размыло чернила по краю, однако большая часть рисунка не пострадала. Над четырьмя рядами квадратиков было написано Аквонаджен. Третий квадратик снизу закрашен. Рядом стрелка, указывающая на овал. За овалом чернила размыты, но все же можно различить крестики, один из которых обведен кружком, и слово — «Здесь!».

Клочок папиросной бумаги упал на темный уголек, который всегда тлеет в душе кладоискателя, и вспыхнул ослепительным пламенем, превратив отсыревшее тело Прокла в большую, жарко натопленную печь, как только он прочел «Аквонаджен» наоборот. Костер ему был не нужен.

Прокл стоял на проселочной дороге, густо поросшей пружинящей муравой, посредине безбрежного полынного поля. Аллергенный сорняк вымахал в рост человека. Вдоль дороги серебрились останки поливальных агрегатов. Легкие нержавеющие трубы были сплющены чудовищной силой и частью скручены, а порой и завязаны в узел. Громадные колеса неузнаваемо искорежены, превращены в безобразных металлических пауков, раздавленных неведомым вандалом-балбесом циклопических размеров. Просто удивительно, сколько энергии и глупости нужно было потратить. Восхитившись неизвестным идиотом, Прокл оглянулся, но не увидел ничего, ни малейшей приметы, указывающей на близкое присутствие озера. Ровная полынная степь прятала в себе земной провал искуснее гор и тайги. Лишь розовый туман, пахнущий рыбой и ежевикой, поднимался над горьким полем, повторяя контуры невидимой воды. Травяная дорога уходила по полынной просеке в восход, где у самого горизонта тугим белым боровиком проросла башня. Она смотрелась остатком сна, древним замком, миражом. Круглый бок планеты за ней был залит серебром.

Через час Прокл вышел на грейдер, по которому давно никто не ездил. Зеленая решетка травы выглядывала сквозь трещины покрытия. Дорога казалась вскрывшейся зеленой рекой с серыми льдинами асфальта. Время от времени на ней попадались норы сусликов. Одинокая березка проросла посредине насыпи. Лужи в канавах вдоль грейдера щетинились камышом. В оконцах плавали дикие утки, которые с любопытством смотрели на странное двуногое существо. Из-под ног обильными, жирными брызгами разлеталась саранча.

К полудню, когда солнце высушило одежды, Прокл наткнулся на трубу-шлагбаум с приваренной табличкой «Проход строго воспрещен». Он ударил по трубе ногой — и проржавевшее железо с жалобным визгом и скрежетом надломилось. Рыжее облачко пыли, похожее на споры перезревшего гриба-дождевика, заклубилось из отверзшегося ствола шлагбаума.

— Ап-чхи! Будьте здоровы, спасибо, пожалуйста, — пробормотал Прокл и ступил на запретную землю.

Белая башня оказалась водопроводной станцией, врезанной в скалистое основание сопки. Сотни чаек взлетели с крыши здания и закружились метелью над безлюдным покоем водохранилища.

Прокл подошел к краю сопки и заглянул вниз. Каменистый головокружительный срез обрывался в прозрачную воду. Черноспинные чебаки и подъязки стояли у самой поверхности между пятью трубами, железной рукой уходящими в мрак глубины. Из-под ноги сорвался камешек, и, сверкнув серебром, рыба растворилась в безмятежности летних вод.