Действенность своего метода Рональд Хинли демонстрирует с первых же страниц своей объемистой книги. Пожалуй, никто из советологов до Хинли не рисковал опровергать тот факт, что 1917 год в России знаменателен двумя революциями: Февральской, в результате которой к власти в России пришла буржуазия, и Октябрьской социалистической, в результате которой власть в стране перешла в руки рабочих и крестьян, в руки народа. Хинли же утверждает, что не было никаких революций в России в 1917 году ни в феврале (ибо, по Хинли, царский режим «рухнул» сам по себе), ни в октябре (ибо в стране, по Хинли, некому было сопротивляться большевикам, и они просто «прибрали» беспризорную власть к рукам).
А чтобы похлестче уязвить и опорочить этих самых большевиков, Хинли не гнушается вновь пустить в ход расхожую и давно уже скомпрометировавшую себя версию о «секретной финансовой помощи кайзеровской Германии»[165] русским революционерам.
К сожалению, грустит Хинли, до сих пор в Советском Союзе существует неколебимое и устойчивое отношение к революции в октябре 1917 года как к «благородному и достойному восхваления деянию»[166]. И это потому, уверяет Хинли, что большевикам удалось внушить всем и каждому простую и ясную мысль о том, что любую попытку свергнуть Советскую власть следует рассматривать как контрреволюцию. Под влияние этих внушений подпали, дескать, и писатели. Хинли пишет: «…абстрактная концепция революции зачаровывала словно гипнозом русских писателей»[167].
Судя по всему, Рональд Хинли очень бы хотел «разочаровать» советских писателей в идеалах Октябрьской революции и в отношении к Советской власти…
По мнению Хинли, после событий в России в октябре 1917 года (он ведь не считает их революцией!) в России вдруг возникла ни с того ни с сего «гражданская война между красными (большевиками) и белыми (антибольшевиками)». Ну а так как, утверждает советолог, действия белых представляли собой «плохо скоординированные, разрозненные попытки оппонентов (!) Ленина свергнуть его правительство, то, в сущности, эти их действия следует именовать революционной борьбой»[168].
Итак, перед нами «парадокс» Хинли во всей своей наготе: восстание рабочих и крестьянских масс России под руководством ленинской партии большевиков, приведшее к свержению власти помещиков и капиталистов и к установлению в стране власти трудового народа, власти Советов, читателю предлагается революцией не считать, а вот вооруженную борьбу свергнутых народом классов угнетателей и их наемников за возврат своих привилегий и власти предлагают именовать «революционной борьбой»!
Суждения Хинли о причинах победы большевиков в гражданской войне в России по меньшей мере вторичны. Он пишет: «Победа большевиков объясняется рядом причин. У них была лучшая координация действий в силу того, что они занимали стратегические позиции в центре; их политическая программа звучала более позитивно по сравнению с белыми, которых объединяла лишь одна ненависть к большевизму; крестьяне опасались, что победа белых приведет к реставрации помещиков; и, наконец, ненависть к белым вызывалась широкой и неэффективной иностранной военной интервенцией на стороне белых, в которой участвовали войска Англии, Франции, Японии, США и других стран»[169].
Напрасно Р. Хинли умалчивает о первоисточниках подобных умозаключений и делает вид, что они являются плодом его собственных размышлений. На самом же деле Хинли лишь добросовестно изложил задолго до него пущенные в оборот формулы, относящиеся к оценкам Октябрьской революции в России и объясняющие причины победы большевиков в гражданской войне. Если уж быть совсем точным, то о «лучших стратегических позициях» большевиков писал, к примеру, еще в 1956 году американский советолог Уильям Харкинс; а о «более позитивном звучании» политической программы большевиков Р. Хинли вычитал, несомненно, у своих заокеанских коллег — у Джеймса Биллингтона в его книге «Икона и топор» (1967) и у Дэвида Маркхэма в книге «Голоса красных гигантов» (1967).
Нет, не блещет свежестью мысль Р. Хинли. Он лишь ученически повторяет и пересказывает своих американских наставников, жесткой рукой направляющих в одно-единственное, а именно — антикоммунистическое русло поток советологических «исследований».
Из своей прошлой книги «Русский характер» (1977) Р. Хинли целиком перенес примитивные и пошлые суждения о «загадочной» русской душе с ее якобы непредсказуемым поведением и извечными подозрительностью, склонностью к жестокости, к непостоянству, к некоему «раболепию»… Право, от подобных косных суждений так и веет духом маркиза де Кюстина, книга которого «Россия в 1839 году» вдруг оказалась вновь — спустя более чем сто лет! — переизданной в США. Некоторые оскорбительные суждения Р. Хинли о русском народе кажутся впрямую заимствованными у маркиза…
Полны грубой клеветы и откровенной лжи разглагольствования советолога о внешней политике СССР после победы в Великой Отечественной войне. В духе пропагандистских установок идеологов антикоммунизма тех лет трактуется советологом вопрос создания государств народной демократии в Восточной Европе.
Международное движение борцов за мир Р. Хинли приписывает «коварным проискам» Советского государства, которое, мол, не случайно подключило к этому движению советских писателей. По мнению советолога, это было сделано для того, чтобы активнее влиять на легковерных иностранцев в нужном Советскому правительству духе и убеждать их в том, что интересы движения борцов за мир и цели советской внешней политики совпадают.
Более того, Хинли обрушивается с гневными филиппиками, например, на известного советского писателя Илью Эренбурга за его активную роль в движении сторонников мира и поддержку мирной внешней политики Советского правительства. Заодно достается и советскому поэту Евгению Евтушенко, который, по мнению Хинли, своими выступлениями перед зарубежной аудиторией «создает в умах иностранных слушателей ошибочное впечатление»[170] о советском образе жизни и особенно о развитии социалистической демократии. Вот, значит, что не устраивает господина Хинли.
Р. Хинли, похоже, и в самом деле считает себя эдакой классной дамой, которой позволено не только выставлять оценки за поведение советским писателям, но и оберегать «умы иностранных слушателей» от возможного воздействия правдивых рассказов советских писателей о социализме и советском образе жизни. Похоже, Р. Хинли и прочие наставники от советологии желают сохранить ум «иностранных слушателей» в девственной чистоте от влияния идей социализма для того, чтобы более легковерно усваивалась антикоммунистическая пропаганда советологов.
Пространные рассуждения Хинли о марксистско-ленинской теории или о сущности диктатуры пролетариата носят откровенно пропагандистский характер в стандартном антикоммунистическом духе: все положения марксистско-ленинской теории и идеологии марксизма-ленинизма заведомо окарикатуриваются, доводятся до абсурда, и читатель приглашается поиронизировать вместе с автором над уродливо представленным изображением философского учения, перевернувшего мир и открывшего для человечества эру социализма.
Особенно смехотворны наскоки советолога на В. И. Ленина. С петушиным задором новоявленный «специалист» по марксизму рьяно упрекает вождя первой в мире победоносной социалистической революции в… отступлении от канонов «марксистской теории»[171]. Хинли назидательно разъясняет, что «Маркс верил»: успешная пролетарская революция может иметь место лишь в промышленно развитой стране мира и только тогда, когда она будет поддержана революциями в других промышленно развитых странах. А Россия, назидательно разъясняет советолог, не была в то время промышленно развитой страной, и, следовательно, не имел права товарищ Ленин и его соратники-большевики устраивать в России революцию. А за «отступление от строгого марксизма» извольте теперь получить строгий выговор от классной дамы — Рональда Хинли.
Право, столь самоотверженная борьба советолога за чистоту «марксистской теории» комична. Но что делать — если нет хоть сколько-нибудь убедительных аргументов в борьбе с марксистско-ленинской идеологией, антикоммунисты способны выступать и в роли эдаких ревнителей чистоты марксизма.
Но дело-то все в том, что марксизм никогда не был догмой, застывшим учением. И Маркс и Ленин учили подходить к теориям не догматически, а творчески. Революции вершат не догматики, а революционеры в подлинном смысле этого слова, то есть люди, способные творчески применять положения теории к реальным ситуациям и обстоятельствам жизни.
Немало «парадоксов» встречается и в информации, которую дает Хинли по разнообразным аспектам жизни советского общества, начиная от географии страны и вплоть до состава населения и «частной жизни» советских граждан. Он, например, самоуверенно лишил народ одной из советских социалистических республик своего родного языка, произвольно заменив его языком сопредельной страны. Таких политических провокаций в книге Хинли немало.
Жизнь советского общества подается советологом по преимуществу в негативном плане. Когда же автору не удается избежать позитивной информации о достижениях социалистического государства, то вслед за ней обязательно следует комментарий, имеющий целью если не дезавуировать, то хотя бы принизить значение положительного факта советской действительности.
Скажем, дается информация о воздушном транспорте в СССР. Сообщается, что он «дешевый». И тут же следует маленькое «пояснение»: «…но подвержен особенно частым и непредсказуемым переменам расписания»[172]. Как известно, расписания рейсов Аэрофлота стабильны. «Непредсказуемо» могут изменяться конкретные рейсы по метеорологическим условиям. Но такое случается и в аэропортах Англии, не так ли?
Или, к примеру, информация о положении женщин в Советском государстве. Автор, разумеется, не может умолчать о том, что «эмансипация женщин, как утверждают (!), является одним из главных достижений современной России. Обладая равными правами по закону, получая равную зарплату, женщины играют большую роль в экономике СССР, чем в любой другой развитой стране мира»[173].
Объективно изложил Рональд Хинли? Да, если не обращать внимания на безличное «утверждают». Кто? Неизвестно. Но ясно одно: автор этим безличным «утверждают» как бы отъединил себя от истинности информации и внес сомнение в ее достоверность.
Однако Хинли идет дальше. Он делает многозначительный исторический экскурс: большевики, мол, в первые послереволюционные годы стремились «… разрушить семью как институт»[174]. А чтобы легче достичь этой своей коварной цели, большевики, мол, разрешили аборт и объявили регистрацию брака необязательной формальностью. Хинли иллюстрирует эту «зловредную политику большевиков» некоторыми художественными произведениями советской литературы тех лет. Он приводит в качестве примеров повесть Коллонтай «Любовь трех поколений» (1923 г.), роман Малашкина «Луна справа» (1926 г.), роман Богданова «Первая девушка» (1928 г.)… Да вот, мол, и у Шолохова в «Тихом Доне» уделяется «много внимания… бурным внесупружеским любовным отношениям Григория и Аксиньи»[175].
Действительно, все названные произведения в советской литературе 20-х годов «имели место». Но надо совсем не знать историю советского общества и государства, чтобы приписывать большевикам стремление «разрушить семью как институт». Просто удивительно, как это еще Хинли удержался от соблазна привести «классический» пример из истории антисоветской пропаганды о так называемом обобществлении женщин в молодом Советском государстве, о пресловутом «общем одеяле»…
После победы Октябрьской социалистической революции в России некоторым горячим молодым умам казалось, что надо буквально все отношения в обществе (включая семейные) радикальным образом перестроить. Кое-кому, вероятно, и в самом деле чудился крах семьи, и подобные настроения нашли отражение в некоторых произведениях молодой советской литературы. Но нельзя путать отдельные умонастроения в обществе с политикой КПСС и Советского государства. Глубокая неправда заключается в попытках Хинли приписать большевикам стремление «разрушить семью».
Основное место в книге Хинли занимают его рассуждения о советской литературе. Впрочем, вряд ли правомерно называть то, что преподносится в книге, рассуждениями Рональда Хинли. Это скорее добросовестный ученический пересказ и даже откровенное заимствование (разумеется, без ссылок на источники) концепций и воззрений американских советологов. Жесткий регламент антикоммунистических требований в оценках советской литературы не терпит никакого своеволия, не говоря уже о многообразии точек зрения. Стандартная униформа антикоммунистических постулатов нивелирует умственный кругозор советологов, делает их суждений неотличимыми друг от друга, заставляет сплошь и рядом прибегать к подтасовкам, фальсификациям, к откровенной клевете и лжи.
Например, вслед за американскими советологами Г. Струве и М. Слонимом Хинли покорно повторяет изрядно стершиеся штампы советологии об этапах развития русской дореволюционной литературы и советской литературы и о наиболее выдающихся явлениях, характерных для каждой определенной поры. Хинли тоже твердит о некоем «расцвете» русской литературы, имея в виду годы в начале XX века, когда на какой-то период в литературе возобладало течение символизма. Почти дословно повторяя Макса Истмена и Бориса Гуерни, Рональд Хинли считает это течение частью «европейского движения символистов», хотя русские символисты были, как известно, различны по своим истокам. Были и эпигоны западного декаданса, но были и воинствующие противники Запада. Повторяя зады американской советологии, Р. Хинли стремится придать значение как раз тем незначительным в истории русской словесности фигурам, творчество которых не оставило в ней сколько-нибудь заметного следа. Но зато хорошо известна их оголтелая враждебность к революции, к социализму, к Советской власти…
Ничем не отличается интерпретация Р. Хинли литературного движения в Советской России 20-х годов от интерпретации американских советологов. «Период до 30-х годов был периодом относительной свободы для писателей… Они были… свободны писать о том, о чем им хотелось, и тем стилем, который они сами предпочитали… десятилетие 20-х годов обычно считают «золотым веком»[176] — так пишет Р. Хинли. Вернее, списывает. Списывает без зазрения совести из книг М. Истмена «Художники в мундире» (1934 г.), Г. Борланд «Советская литературная теория и практика в годы первой пятилетки, 1928—1932 гг.» (1950 г.), Э. Брауна «Пролетарский эпизод в советской литературе, 1928—1932 гг.» (1954 г.) или, наконец, из уже упоминавшейся книги Д. Биллингтона «Икона и топор» (1967 г.).
Подобно своим американским коллегам-антикоммунистам, Р. Хинли также считает, что в годы после революции «…у большевиков отсутствовала какая-либо официально принятая литературная теория», ибо ни у Маркса, ни у Ленина не было, мол, ясных позиций на этот счет. Да к тому же большевики были слишком заняты «срочными, нелитературными проблемами, чтобы еще докучать себе художественной литературой»[177].
[165] Hingley R. Op. cit., p. 7.
[166] Ibid., p. 8.
[167] Hingley R. Op. cit., p. 8.
[168] Ibidem.
[169] Hingley R. Op. cit., p. 34.
[170] Hingley R. Op. cit., p. 233.
[171] Hingley R. Op. cit., p. 127.
[172] Hingley R. Op. cit., p. 22.
[173] Ibid., p. 170.
[174] Ibid., p. 172.
[175] Ibid., p. 172, 173.
[176] Hingley R. Op. cit., p. 37.
[177] Hingley R. Op. cit., p. 189.