Сын человеческий: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Важнейшей особенностью творческой манеры Аугусто Роа Бастоса является революционное истолкование мифологических и евангельских образов. Он продолжает утверждать принципы «завербованной литературы» и превращает литературные произведения в средство борьбы. Подлинный герой романа — рабочий Кристобаль Хара, которому его товарищи дали ироническое прозвище «Кирито» (на гуарани — Христос). Это настоящий народный вожак, руководитель одного из многих партизанских крестьянских отрядов начала 30-х годов. Он уже не верит в мифы, хотя жадно впитывает богатый житейский опыт индейского вождя Канайтй. В ответ на упреки Сальюн, этой парагвайской Марии Магдалины: «…Тебе никого и ничего не жалко…» — современный Христос отвечает: «Я выполняю свой долг… То, чего не может сделать человек, никто не сделает». Ответ бунтаря, богоборца, но ответ, доступный пониманию религиозного крестьянина, ответ, помогающий последнему стряхнуть путы покорности и подняться на борьбу за утверждение своего человеческого достоинства.

Роа Бастос отдает дань идеалистической мелкобуржуазной концепции так называемого революционного мифа. Устами Мигеля Беры, интеллигента, одетого в военную форму, писатель выражает искреннюю веру в социально-организующую роль мифа. «Для этих людей имеет смысл только такое будущее, которое своими корнями уходит в прошлое и обладает его притягательной силой. Они не думают о смерти. Они живут сиюминутным делом. Их соединяет страсть, обуревающая в данный момент, страсть, которая выводит их из мирка чисто личных интересов, связывает с каким-то общим делом, пусть даже неосуществимым, но бескорыстным».

После того как потерпела неудачу попытка разрушить традиционное общество усилиями рационально мыслящих, но изолированных от народа мелкобуржуазных революционеров, писатель стремится проложить дорогу к обездоленным массам крестьян через привычные евангельские представления, слитые с индейскими легендами. Согласно этой концепции призыв к восстанию, облеченный в форму то ли евангельской притчи, то ли индейской легенды, может вызвать стихийный бунт крестьян, если те поверят новому пророку. Эти богостроительские нотки, поэтизация бунта в известной мере обусловлены отсталостью Парагвая, властью отживших представлений и образов над коллективным сознанием крестьянства и даже части интеллигенции. Но запас жизненных наблюдений автора оказывается все же сильнее, богаче этой философско-социологической схемы: он заставляет Роа в конечном счете поломать эту схему. Его герои выбирают не «путь бога», а «путь человека». Христос для них не бог, а пример революционера, каким он был, скажем, у А. Блока. И это подчеркнуто лишний раз даже названием романа.

Строй образов и стиль романа претерпевают заметную эволюцию. На смену Христу патриархального Парагвая, музыканту и скульптору Гаспару Море (прообразом послужил поэт Ортис Герреро, который первым начал записывать народную музыку в Парагвае), приходит мессия современности — рабочий, атеист, верящий в разум и силу человека труда и поднимающий этого человека на бой и с природой, и с эксплуататорами, и со штрейкбрехерством, трусостью, себялюбием — со всем наследием прошлого.

Роман выглядит как серия фресок, раскрывающая драму парагвайского народа. Перед глазами читателя проходят сто пятьдесят лет, последовавшие за провозглашением независимости Парагвая, хотя действие романа развертывается на протяжении немногим более трех десятилетий XX века. Чередование этих фресок отображает постепенное высвобождение человека из-под власти мифа.

«Сын человеческий» открывается картинами из жизни парагвайской деревни, пребывающей во власти мифов. Крестьяне, вчерашние рабы и вольноотпущенники, трепещут перед оборотнем. Ягуаретё-Ава, человеком-ягуаром. Они боятся очаровательного кудрявого карлика Ясй-Ятерё, который якобы крадет детей и пьет кровь заблудившихся в сельве путников, и думают, что этот карлик — бог, олицетворяющий плодородие и красоту, дающий начало всему живому. Они искренне верят, как верили тысячи лет назад их предки, что именно белолицый бородач Суме обучил людей добыванию огня, земледелию, гончарному делу. Они надеются, что Суме когда-нибудь возвратится, как обещала легенда, и восстановит справедливость на земле. Надежды их дедов обманули испанские завоеватели, которые поработили индейцев от имени святого Фомы, превратили их в крепостных ордена иезуитов. Их отцы поверили диктатору Хосе Гаспару Томасу Родригесу де Франсиа (1756–1840), который возглавил независимое парагвайское государство, но не избавил народ от жестокой эксплуатации местных помещиков и бюрократов. А сами они стали жертвой новых белолицых завоевателей, всевозможных томасов — владельцев английских и американских компаний, которые вторглись в Парагвай и подвергли его грабежу. Даже восставая против поработителей, как это делает Макарио Франсиа, они уповают не столько на свои силы, сколько на божью благодать. Этому миру мифа созвучен многоплановый стиль повествования, аллегоричный, изобилующий недомолвками, намеками, символами. Многие сцены и персонажи как бы светят отраженным светом, светом Евангелия и древних индейских легенд.

Но вот вместо доверчивого Макарио на сцену выходит новое поколение парагвайцев. На горьком опыте отцов и своем собственном оно убеждается, что роль Суме призваны сыграть они сами. Несправедливая война с Боливией, война в Чако, опалила, а кое у кого и выжгла душу. Предельно ясно оценивают войну ее ветераны Корасон Кабраль и Иларион Бенитес. «Наше счастье, что кончилась эта проклятая бойня», — говорит первый. «Защищать отечество! Мы защищали земли гринго! Отечество — это и мы тоже. А кто нас теперь защищает?» — гневно спрашивает второй.

В самом деле, хотя столкнулись Парагвай с Боливией, но руками парагвайцев воевали капиталисты Англии, Франции и Аргентины, а боливийское правительство отстаивало интересы монополий США и Германии. То была война из-за пустынной, безлюдной, но богатой нефтью области Чако. На ней беззастенчиво наживались капиталисты и армейская верхушка. Аргентино-английская фирма Касадо, например, получала от парагвайской казны за каждый поезд, прошедший по Чако на фронт, — восемьдесят тысяч песо. Долги правительства одной только этой фирме за годы войны выросли с пятидесяти миллионов аргентинских песо до трех миллиардов. Командующий парагвайской армией Хосе Феликс Эстигаррибиа был пайщиком фирмы Касадо.

Война закончилась победой Парагвая, но обошлась обеим странам в двести тысяч убитых и тяжелораненых. Официальные историки и литераторы Парагвая не любят касаться этой оборотной стороны медали.

«Редкий писатель в Парагвае, — признается Уго Родригес Алькала, — отважится сказать, что наша страна не является лучшим из миров. Мы все еще считаем, что прославлять маршала Лопеса или требовать уважения к памяти доктора Франсии— значит выполнять более патриотическую задачу, чем составлять созидательную программу национального возрождения… Наши писатели предпочитают восхвалять диктатуры прошлого, не отдавая себе отчета в том, что тем самым они оправдывают диктатуры сегодняшнего дня и подготавливают пришествие новых».

Роа Бастос принадлежит как раз к числу немногих писателей, которые не побоялись сказать и продолжают говорить правду и о войне в Чако, и о сегодняшнем Парагвае. Он не был первым, кто раскрыл всю неприглядность этой войны. За два десятилетия до него парагвайский писатель и общественный деятель Арнольдо Вальдовинос опубликовал роман «Кресты кебрачо», Хосе Мариа Каньяс — новеллу «Земной ад», боливиец Оскар Серруто — роман «Огненный поток». Заслуга Аугусто Роа Бастоса состоит в том, что он не ограничился разоблачением войны, а показал ее на широком историческом фоне, через судьбы целых семей, целых поколений.

Образ лейтенанта Мигеля Беры позволил писателю раскрыть драму той части прогрессивной парагвайской интеллигенции, которая стремилась найти общий язык со своим народом и поднять его на борьбу за социальную справедливость и поруганное национальное достоинство, но так и не сумела этого сделать. «Я боюсь, что в один прекрасный день… эти люди явятся ко мне и снова попросят научить их воевать… — размышляет Бера по окончании войны. — Впрочем, нет, в моих уроках они больше не нуждаются. Отгремевшая война их многому научила…» Бунтари-разночинцы уступают место рабочим и крестьянам, которые принимают из их рук эстафету и несут ее дальше. «…Объятая пламенем автоцистерна Кристобаля Хары, тарахтя по ночной равнине и буксуя на извилистых просеках сельвы, везет воду, чтобы утолить жажду тех, кто остался в живых». Роа Бастос не раскрыл политического облика этих новых революционеров— арестованного полицией студента Левши и рабочего Кристобаля Хары. Но лозунги, которые провозглашал Левша, выдвигались во время войны в Чако только Парагвайской коммунистической партией. Именно по ее призыву на фронте восстали солдаты пятого полка, заявив: «Мы не хотим драться за землю для Касадо!» Именно с компартией связал свою судьбу капитан парагвайской армии Факундо Дуарте, который поднял крестьян на борьбу против правительства (впоследствии он погиб, сражаясь в интербригадах в Испании).

Автор не скрывает, что в описании войны он учился у Л. Н. Толстого. Военные эпизоды в романе уже лишены мифологической неопределенности, расплывчатости, многоплановости, столь характерных для его первых глав. Фреска уступает место гравюре, то героической, то патетически лиричной. Завершают книгу предельно сжатые, почти плакатные картины, исполненные боли за судьбу своего народа, зовущие к восстанию, к действию. В сущности, задуманный как произведение о воине, роман стал произведением о судьбах парагвайской нации, распятой на кресте равнодушными, корыстными правителями.

В его заключительных строках звучит убежденность Роа Бастоса в том, что многострадальная парагвайская нация сойдет со креста, что семена революции дадут обильные всходы.

С. Семенов

СЫН ЧЕЛОВЕЧЕСКИЙ

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Сын человеческий

Прошло много лет, но я хорошо его помню. Кожа да кости, и согнут в три погибели. Бродит по деревне в знойную сьесту — в раскаленные северным ветром полуденные часы. То на углу остановится, то в тени под навесом. Прижмется к столбику — и не скажешь, что человек, так, пятно какое-то, чуть темнее потрескавшейся кирпичной стены. Сгонит его солнце — он снова плетется по дороге, постукивает тростниковой палкой, глядит вдаль невидящими глазами, затянутыми белой пленкой катаракты. Ростом с мальчишку, не выше. Ситцевые лохмотья прикрывают его изможденное тело.

— Эй, Макарио!

Всякий раз, когда у ручья мимо нас проходил этот высохший старик, сын одного из рабов диктатора Франсии[2], мы переставали играть продолговатыми плодами гуайявы, заменявшими нам волчки, и смотрели на него так, словно перед нами возникал призрак из далекого прошлого.

Мальчишки бежали за стариком, старались его разозлить. Но он спокойно шел дальше на своих птичьих ногах и даже не слышал обидных выкриков:

— Эи, Макарио Питогуá! [3]

Близнецы Гойбуру бросали в него комьями земли, и она, рассыпаясь в воздухе, ненадолго заслоняла от нас тщедушного старика.

— Бичо фео…

Оскорбления и злые шутки его не задевали. Трясущаяся фигура землисто-серого цвета терялась среди солнечных бликов на темном фоне коричных деревьев, росших по обочинам дороги.

Тогда деревня Итапё выглядела совсем не так, как сейчас. Более трех столетий прошло с тех пор, как вице-король из далекой Лимы приказал ее выстроить, и все эти долгие годы она оставалась маленьким селением, затерявшимся среди просторов Гуайры.

Вице-король, хилый, вечно недомогающий человек, накладывал лапу на, обширные неизведанные края, а до тех страданий, которые всегда терпел народ при разделе земель между энкомендеро[4] или при награждении ими самозванных капитанов[5], немало потрудившихся над уничтожением местных племен, ему и дела не было.

От той старой деревни оставалось несколько домов из камня и необожженного кирпича, теснившихся вокруг церкви. Сквозь трещины в обветшалых стенах прорастали стебли папоротника. Палка, с незапамятных времен подпиравшая фруктовое дерево, вдруг начинала давать побеги. На маленькой площади возле деревянной колокольни пламенели на солнце кокосовые пальмы, их сухие, раскаленные зноем кроны стонали, словно голуби, мучимые жаждой.

[2] См. предисловие, стр. 15.

[3] Питогуá — небольшая птица (гуарани); испанское название — бичо фео, буквально: урод.

[4] Энкомендеро — испанский помещик.

[5] Капитан — руководитель колониальной испанской или португальской экспедиции (конец XV — начало XVI в.), который по завершении ее получал от короны право на управление завоеванной областью.