— Это вы так полагаете, — сказала мисс Кунихан.
— Как бы там ни было, прохиндей уродует себя, чтобы жить, — сказал Уайли, — а бобр откусывает себе…
Он сел, тотчас же снова встал, вновь принял прежнюю позу и сказал:
— Одним словом, я стою там, где всегда стоял…
— С тех пор как Небо, которое вечно мочится, раскинулось вокруг тебя непросыхающей простыней, — сказал Нири.
— И надеюсь всегда стоять…
— Пока не свалишься, — сказала мисс Кунихан.
— Равно к успеху и к забавам устремлен.
Он опять сел, и мисс Кунихан ухватилась за представившуюся возможность с той именно силой, высотой звука, его качеством и скоростью, которых можно было без затруднений достигнуть в тех немногих словах, что имелись в ее распоряжении.
— Есть разум, и есть тело…
— Позор! — закричал Нири. — Дайте ей под зад! Вышвырните ее вон!
— На одной усохшей ладони, — сказал Уайли, — переполненное сердце, съежившаяся печень, брызжущая пеной селезенка, два легких, если повезет, при тщании — две почки, и так далее.
— И тому подобное, — сказал Нири со вздохом.
— А на другой, — сказал Уайли, — маленькое эго и большущий ид.
— Несметные богатства в W.C., — сказал Нири.
— Этот невыразимый контрапункт, — продолжала мисс Кунихан, — этот взаимный комментарий, эта единственная подкупающая черта.
Она остановилась — предпочла остановиться, чтобы не быть прерванной.
— Она забыла, как там дальше, — сказал Уайли, — придется ей возвращаться назад, к самому началу, как дарвиновской гусенице.
— Может, Мерфи не проходил с ней дальше, — сказал Нири.
— Повсюду я нахожу разум, оскверненный, — продолжала мисс Кунихан, — грубым и негармоничным союзом, пристегнутый к телу, словно к заду телеги, а тело — к колесам колесницы разума. Я не называю имен.
— Великолепная рецепция, — сказал Уайли.
— Ничего не выветрилось, — сказал Нири.
— То есть повсюду, — подытожила мисс Кунихан, — за исключением того места, где находится Мерфи. Он не страдает этими — а — психосоматическими свищами, Мерфи, мой жених. И разум, и тело, то есть ни разум, ни тело; что может существовать помимо него, что могло там существовать после него, кроме ребяческой грубости или маразматического проворства?
— Выбирай, — сказал Уайли, — поковыряй свое воображение.
— Еще один полутон, — сказал Нири, — и мы перестанем слышать.
— Кто знает, может, мы уже перестали? — сказал Уайли. — Кто знает, какую грязную историю, даже еще лучше, какую более чем грязную историю, может статься, даже такую, какой мы раньше не слышали, рассказывают нам сейчас на какой-то неимоверной частоте, чистую непристойность, которая в этот самый момент тщетно бьется в наши барабанные перепонки?
— Для меня, — сказал Нири с таким же вздохом, что и прежде, — воздух всегда наполнен похабными намеками вечности.
Мисс Кунихан встала, собрала свои вещи, пошла к двери и отперла ее ключом, изгнанным с этой целью с ее груди. Стоя в профиль на фоне сверкающего огнями коридора, со своими высокими ягодицами и низкой грудью, она не только выглядела королевой, но и была готова ко всему. И впечатление это усиливалось просто благодаря тому, что она выдвинула ногу на шаг вперед, перенесла всю свою тяжесть на другую, наклонила свой бюст не более того, чем требовалось, затем, чтобы не упасть назад, простым и решительным жестом положив руки на свои луны. В такой позе, позволявшей ей легко, но прочно удерживать равновесие, она сказала себе в коленки голосом, подобным скрежету гравия в отдалении в зимних сумерках:
— Теперь, когда мы выпустили кота из мешка…
— А свинью из-за стола, — сказал Уайли.