Когда Мерфи, следуя за Бомом, обходил палаты, пациентов было не так много. Одни находились на утренней службе, другие в саду, кто-то не мог встать, кто-то не желал, кто-то просто не встал. Но те, которых он таки увидел, отнюдь не были ужасающими чудовищами, каких можно было себе вообразить по рассказу Тиклпенни. Неподвижные и задумчивые меланхолики, сидевшие обхватив руками голову или живот, в зависимости от типа болезни. Параноики, лихорадочно испещрявшие листы бумаги жалобами на плохое обращение или записанными слово в слово отчетами о сообщениях их внутренних голосов. Гебефреник, исступленно бренчащий на фортепиано. Гипоманьяк, обучающий потреблению пойла синдром Корсакова. Истощенный шизофреник, окаменевший в позе падения, словно приговоренный навечно изображать tableau vivant[65], левая рука с погасшей, наполовину выкуренной сигаретой вытянута в напыщенном жесте, правая, трясущаяся и жестко-неподвижная, указует вверх.
Они не вызвали у Мерфи никакого ужаса. Наиболее легко среди его непосредственных чувств распознавались уважение и ощущение собственного ничтожества. За исключением маньяка, подобного олицетворению всех поклонников богатства, добившихся успеха собственными силами, восторжествовав над пустыми карманами и чистыми руками, у него создалось впечатление погруженности в себя, отрешенности и безразличия к неожиданностям неожиданного мира, которые он избрал для себя как единственное счастье и достигал так редко.
Поскольку обход завершился и все указания Бима были подкреплены примерами, Бом направился назад, к месту пересечения и сказал:
— На сейчас все. Явитесь в восемь утра.
Перед тем как открыть дверь, он ожидал благодарностей. Тиклпенни подтолкнул Мерфи.
— Миллион благодарностей, — сказал Мерфи.
— Не благодарите меня, — сказал Бом. — Вопросы есть?
Мерфи знал, что к чему, но сделал вид, будто что-то решает про себя.
— Он хотел бы приступить немедленно, — сказал Тиклпенни.
— Это дело решать мистеру Тому, — сказал мистер Тим.
— О, с мистером Томом все улажено, — сказал Тиклпенни.
— Согласно моим инструкциям, он заступает только утром, — сказал Бом.
Тиклпенни подтолкнул Мерфи, на этот раз без надобности. Ибо Мерфи горел от нетерпения проверить свое поразительное впечатление, что здесь находится та порода людей, которую он давно отчаялся найти. Ему также было желательно, чтобы Тиклпенни на свободе занялся устройством камина. Он сыграл бы и без подсказки суфлера.
— Я знаю, конечно, что мой месяц будет отсчитываться только с завтрашнего дня, — сказал он, — но мистер Клинч любезнейшим образом не возражал против того, чтобы, если мне так хочется, я начал немедленно.
— И вам хочется? — сказал с большим недоверием Бом, видевший второй толчок.
— Он хочет… — сказал Тиклпенни.
— А ты, — сказал Бом с внезапной яростью, от которой у Мерфи сердце подпрыгнуло, — ты закрой свое чертово поддувало, знаем мы, чего ты хочешь. — Он упомянул одну-две вещи, которых Тиклпенни хотелось больше всего. Тиклпенни утер лицо. Тиклпенни было известно два рода выговоров: те, после которых ему было необходимо утереть лицо, и те, после которых этого не требовалось. Никаких иных способов дифференциации он не применял.
— Да, — сказал Мерфи, — я бы очень хотел начать сразу же, если можно.
Бом сдался. Когда дурак поддерживает подлеца, добрый человек может умыть руки. Дурак в союзе с мошенником против самого себя — это такая комбинация, устоять перед которой не может никто. О, чудище человечности и просвещения, пришедшее в отчаяние от мира, где единственные естественные союзники — это дураки и мошенники, человечество, бесплодное от соучастия, восхитись Бомом, который на этот раз смутно почувствовал то, что вы так часто чувствуете отчетливо, потирание рук Пилата у себя в голове.
Таким образом, Бом освободил Тиклпенни и предоставил Мерфи в распоряжение его глупости.
Чувствуя себя в медицинской форме все тем же жалким полпенни, вероятно, оттого, что он отказался снять свой лимонный галстук-бабочку, Мерфи явился к Бому в два часа, и для него начался опыт, от которого он уже ожидал чего-то лучшего, хотя и не знал в точности, почему, или чего именно, или в каком смысле лучшего.
Ему было жаль, что настало восемь часов и его спровадили с работы, причем Бом громко отчитал его за неповоротливость в обращении с вещами (подносами, кроватями, термометрами, шприцами, кастрюлями, зажимами, шпателями, тисками и т. д.) и безмолвно похвалил за искусность в обращении с самими пациентами, чьи имена и другие, более ужасные особенности Мерфи совершенно освоил ко времени истечения его шести часов, как и то, чего он мог от них ожидать и на что не надеяться никогда.
Тиклпенни лежал, раскинувшись по всему полу чердака, и при свете свечи бился над крошечным старомодным газовым обогревателем, с каким-то отчаянием паля из пистолета-зажигалки. Он поведал, как шаг за шагом, начавшись характерным образом с самых немыслимых видений, сложилась эта безумная установка, которая, материализовавшись, не желала действовать.
Ему потребовался час на усовершенствование его видения. Ему потребовался второй на то, чтобы откопать обогреватель, гвоздь всего этого сооружения, вместе с приложенной к нему по иронии судьбы искровой зажигалкой.
— Я бы полагал, — сказал Мерфи, — что обогреватель — дело вторичное, после газа.
Он притащил обогреватель на чердак, поставил на пол и, отступив назад, представил себе, как тот будет гореть. Проржавленный, пропыленный, выброшенный за негодностью, с осыпающимся асбестом — казалось, его никогда не удастся зажечь. В унынии отправился он разыскивать газ.
Потребовался еще один час, чтобы отыскать то, что можно было бы к нему приспособить, использовав вышедший из употребления газовый рожок в W.C. этажом ниже, ныне освещаемом электричеством.
Установив таким образом конечные точки, оставалось лишь добиться их соединения. С увлекательными сторонами этой трудности он был прекрасно знаком еще в те времена, когда в бытность свою поэтом под парами он так подолгу и так любовно бился над сведением концов своих пентаметров. Он разрешил ее меньше чем за два часа, посредством набора списанных трубок для питания, дополненных — наподобие цезуры — стеклянными, благодаря чему газ теперь поступал в обогреватель. Асбест тем не менее не желал раскаляться, хоть засыпь его искрами.
— Ты толкуешь про газ, — сказал Мерфи, — но я никакого газа не чувствую.
Здесь он находился в невыгодном положении, так как Тиклпенни запах газа чувствовал, слабо, но отчетливо. Он описал, как он его включил в W.C. и помчался бегом на чердак. Объяснил, что поток можно регулировать только из W.C., так как у ввода трубки в радиатор никакого крана не было и не предусматривалось. Это было, пожалуй, главное неудобство его прибора. В отсутствие помощника, включающего газ внизу, в то время как он ждет наверху с зажигалкой наготове, наиболее достойным методом разжигания обогревателя было бы для Мерфи присобачить асбестовую форсунку на своем конце цепи, спуститься с ней к источнику горючего, зажечь ее в W.C. и не спеша отнести назад к обогревателю. Или, если он предпочитает, он мог бы снести в W.C. весь обогреватель, и к черту специальную форсунку. Но это вещи несущественные. Главное — что он, Тиклпенни, включил газ более десяти минут назад и с тех пор безрезультатно осыпал обогреватель искрами. Это была правда.
[65] Живая картина (фр.).