Святой Григорий Чудотворец, епископ Неокесарийский. Его жизнь, творения, богословие: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

С распространением римского владычества на востоке вместе с греческим влиянием, по его следам и отчасти параллельно с ним, начинает утверждаться и римское влияние. Одним из действительных средств распространения этого влияния была колонизация, которая, впрочем, вследствие значительной убыли населения во время непрерывных войн, могла развиваться только в весьма слабой степени. Больше значения для романизации востока имело широко практиковавшееся дарование прав римского гражданства, с которым само собою соединялось требование scire latine: известно, что император Клавдий лишил римского гражданства одного знатного ликийца, который не понял обращенного к нему его вопроса на латинском языке, причем объяснил, что не может быть римским гражданином тот, кто не понимает языка Рима [80]. Далее, римский гражданин, где бы он ни жил, естественно вынуждался знакомиться с римским правом, которое постепенно проникало во все области римского государства, так что уже в начале IІ–го века по Р. Хр. римские принципы господствовали в праве провинций, подавляя и вытесняя местное право. Так как знание римского права непременно требовалось от всякого, кто хотел сделать карьеру на государственной службе, то само собою понятно, что изучение специально римской юриспруденции делало быстрые успехи, к таким путем дух римского права проникал в самые отдаленные области государства. Язык римского права всюду оставался латинским, и кто из греков или восточных хотел заняться изучением права в Риме или в знаменитой юридической академии в Вирите, тот должен был предварительно изучить латинский язык. Этот факт, как увидим ниже, имел важное значение и в судьбе св. Григория Неокесарийского. Носителями и распространителями латинского языка на востоке в известной степени были и римские войска, а также и купцы.

В результате воздействия всех этих факторов получилась значительная романизация востока. В лучших греческих кругах стала прививаться мода на все римское; в большом числе появляются римские имена, у римских граждан — фамильные имена римских императоров, — отсюда ’Ιούλιοι, Φλάβιοι, Αίλιοι, Αύρήλιοι. Римское влияние было настолько сильно, что эллинистические романтики, как Аполлоний Тианский, передовой борец эллинизма против романизма, боялись уже варваризирования греков Римлянами [81]. В какой мере романизация проявилась в Понте, сказать трудно. Однако можно быть уверенным, что в основанных во время римского владычества, начиная с Помпея, понтийских городах, римское влияние должно было отразиться в значительной степени. Это же подтверждает и факт из жизни св. Григория Чудотворца, который еще в Неокесарии изучал латинский язык и имел намерение отправиться в Рим или Вирит для изучения римского права.

Характер религиозных верований народов понтийских гор не может быть представлен во всех подробностях и в их историческом развитии. Несомненно, что были здесь местные божества, но несомненно также и то, что рано стали проникать и влияния посторонние — сначала персидское, затем греческое и римское; параллельно с ними религиозный культ осложнялся вследствие соприкосновения народов понтийской области с соседними народами Малой Азии. Таким образом, первоначальная религия постепенно подвергалась изменениям чрез введение различных элементов: пантеон понтийских народов носит чрезвычайно эклектический характер, который свидетельствует о смешении многих рас и многих верований. На основании имеющихся данных можно отметить только некоторые важнейшие черты, которые однако позволяют составить общее представление об основном содержании и особенностях религии понтийских народов.

Наиболее почитаемым божеством, имевшим самое сильное влияние на жизнь понтийских народов, была национальная богиня, местное имя которой было Ma, т. е., без сомнения, Мать. Её святилище, наиболее древнее и наиболее почитаемое, находилось в Каппадокийских Команах, в Каталонии. Но и Понтийские царство имело свои Команы, сделавшиеся не менее знаменитыми, чем и Каппадокийские. О почитании этой богини в тех и других Команах Страбон сообщает следующее: „В Антитавре есть глубокие и узкие долины, в которых помещаются Команы и храм Енио, который иначе называют Ma. Город значителен, и большая часть населения состоит из лиц, вдохновляемых божеством (Θεοφόρητοι) [82] и храмовых служителей. Жители города — катаоны, по–видимому подчинены царю, но повинуются больше жрецу. Жрецу принадлежит храм и служители его, которых во время моего пребывания там было больше 6000 мужчин и женщин вместе. К храму прилегает большой кусок земли, доходами с которого пользуется жрец. Вообще после царя жрец — второе лицо в Каппадокии; даже большею частью цари и жрецы принадлежали к одному и тому же роду. Кажется, что здешний культ Артемиды Таврополы перенесен сюда Орестом и сестрою Ифигенией из Таврической Скифии; здесь же он положил и траурные волосы (κόμη), откуда и произошло название города“ [83]. „Над Фанарией лежат Команы в Понте, одноименные с городом в Каппадокии, посвященные той же богине и оттуда же ведущие свое начало: они имеют почти тот же самый порядок священнодействий, ту же форму божественного энтузиазма, почитания жрецов, в особенности прежде при царях, когда дважды в год во время так называемого выхода богини жрец носил диадему и считался вторым по значению после царя“ [84]. „К празднику выхода богини народ стекается в город со всех сторон из городов и деревень, мужчины и женщины, а некоторые другие приходят сюда по обету, чтобы принести жертву богине. К этому присоединяется множество женщин, торгующих телом, большая часть которых посвящена богине; жители города изнежены, и вся земля их под виноградниками. Город этот как бы небольшой Коринф, потому что, благодаря множеству гетер, которые были посвящены Афродите, туда бывал большой прилив иностранцев и участников в местных празднествах. Купцы и военные разорялись совершенно, так что и к ним применима поговорка: „не всякому мужчине плавание в Коринф на радость“. Таковы Команы“ [85]. „В пределах священного места (в Понтийских Команах) есть жилище жреца и жрицы; в этом священном месте, помимо соблюдения других требований святости, решительнейшим образом воздерживаются от употребления свинины, что соблюдается, впрочем, и в целом городе, куда не впускаются свиньи“ [86].

Богиня Ma — Μα, Άμμΐα Άμμάς — была местным малоазийским божеством, и ее почитание составляло основу религии первоначального и древнейшего населения Малой Азии. Это была богиня природы, и ее, по–видимому, необходимо отождествлять с богиней–Матерью, которая в разных малоазийских областях выступает под различными именами, но особенно известна в качестве знаменитой фригийской Кибелы. Сущность почитания этой богини, кажется, заключается в следующем: как богиня производительных сил природы, она почиталась шумными радостными празднествами. и проституция составляла богослужебный акт; но, с другой стороны, как богиня умирающей природы, она почиталась дикими скорбными празднествами, соединявшимися с самооскоплениями и кровавыми жертвами. Оба эти понимания существовали параллельно друг с другом, и, по–видимому, не вызывали нужды в их примирении [87].

Относительно культа этой богини из приведенного сообщения Страбона можно извлечь следующие данные. В Команах Каппадокийских большая часть жителей, по национальности катаонов, были вдохновляемые божеством (θεοφόρητοι) и служители (ίερόδουλοι) богини, — ко времени Страбона таких служителей мужчин и женщин вместе — было больше 6000. Во главе храма и всех его служителей стоял жрец, который был вторым лицом после царя и обычно принадлежал к одному с ним роду. Храму принадлежало богатое поместье, доходами с которого пользовался жрец. Такой же храм богини Ma с таким же культом, почитанием жреца и с той же формой божественного энтузиазма был и в Команах Понтийских. Очень обширный храм был расположен на крутой горе, подножие которой омывал Ирис. Вокруг храма был расположен многолюдный город, окрестности которого были засажены виноградниками, а жители известны были своею изнеженностью. Вся страна зависела от великого жреца, который считался вторым лицом после царя. Дважды в год совершалось большое торжественное празднество в честь богини, так называемые „выходы богини“(αί έξοδοι λεγόμεναι τής θεου), и во время этих торжеств жрец являлся украшенным царской диадемой, без сомнения, в качестве наследника или потомка древних жрецов — царей. Город жил культом своей богини и, так сказать, дышал его атмосферой. Бесчисленное множество паломников — мужчин и женщин — стекалось в Команы со всех сторон — из городов и деревень, особенно на праздники, с торжественными дарами, — некоторые по обету. Присутствие множества посвященных богине женщин, торгующих телом, придавало культу богини Ma специфический характер. Это обстоятельство дает Страбону основание сравнивать Команы с Коринфом, куда, благодаря множеству гетер, посвященных Афродите, бывал большой прилив участников в местных празднествах, и где купцы и военные разорялись совершенно.

Какое значение культ богини Ma имел в Понте, видно из того, что царь Митридат VI поднял все население страны против Римлян, распространивши слух, будто Римляне идут в страну только затем, чтобы ограбить священнейшие храмы богини [88]. Поэтому позднее и Римляне по политическим соображениям не только щадили этот культ, но и оказывали ему покровительство. Так Помпей признал важное значение жреца храма в Команах Понтийских, только постарался назначать на это место преданных Риму людей: он поставил жрецом Архелая, сына Архелая, перешедшего от Митридата к Римлянам, увеличил принадлежавшую храму священную область на 60 стадий в окружности и предоставил ему неограниченное управление как над служителями храма, так и над жителями всей приписанной к храму земли, — только он не имел больше права, как это было прежде, продавать храмовых служителей. При сыне Архелая Ликомеде священная область была увеличена еще на 120 стадий [89]. Культ богини Ma продолжал существовать еще и при императоре Августе и его преемниках, которые снова увеличили территорию понтификата.

Кроме Коман Каппадокийских и Коман Понтийских, храмы богини Ma были и в других местах: в Зиле, Антиохии Писидийской, Газиуре, а также в Кавире (позднее Неокесарии) и в Амасии [90]. Если в этих местах храмы не были так богаты и жрецы не пользовались таким авторитетом, то во всяком случае основной характер культа всюду оставался одинаковым [91].

Рядом с культом богини Ma существовал еще культ бога Мина (Μήν) или Месяца. Мин был также популярным божеством передней Азии: культ его господствовал над всею областью от Месопотамии до Евксинского Понта. Эта популярность бога Мина выражалась в многочисленных формах и местах культа. Институт иеродулов процветал в храмах Мина не меньше, чем и при храмах богини Ma: число жрецов и жриц считалось тысячами. Страбон сообщает о целом ряде таких храмов, которые еще в его время пользовались уважением [92]. Культ Мина продолжался и при действии греческой и римской культуры, так как большинство дошедших до нас монет с изображением Мина происходит из греческого и римского периодов. Храмы Мина имели притягательную силу еще и для современников Страбона, и почитание его не прекращалось до последних дней язычества. Культ Мина так глубоко укоренился в народном сознании, что греки и римляне должны были просто приспособляться к нему [93]. Для Понта главным свидетельством о культе бога Мина является сообщение Страбона [94]. Он говорит, что Кавире „принадлежит также храм Мина, называемый Фарнаковым, и похожий на деревню город Америя, имеющий много храмовых служителей и священную землю, доходами с которой всегда пользуется главный жрец; цари чтили этот храм чрезвычайно высоко, так что они облекали так называемую царскую клятву в следующую форму: „царским счастьем“или „Мином Фарнака“.

Этот храм, подобен албанскому или фракийскому — также Селены, равно как и храм Мина в местности того же имени, храм Аская в Антиохии подле Писидии и, наконец, тот, что в области Антиохийской“. Таким образом, храм Мина Фарнака находился вблизи Кавиры (Неокесарии) и имел много священных служителей и поместий, доходы с которых были в распоряжении главного жреца. Этот бог пользовался таким уважением в стране, что понтийские цари клялись его именем в так называемой царской клятве.

Св. Афанасий Александрийский сообщает, что в Кавирах было прорицалище [95]. Св. Григорий Нисский в „Слове о жизни св. Григория Чудотворца“говорит, что по пути в Неокесарию св. Григорий зашел со своими спутниками в один храм; храм этот был из числа знаменитых: „в нем открыто сообщались жрецам внушения чтимых там демонов посредством издаваемых там волшебных предсказаний“ [96]. Отсюда можно сделать заключение. что в храме Мина Фарнака был оракул.

Что касается имени бога Μήν Φαρνάκου, то должно признать совершенно невероятным объяснение эпитета Φορνάκου по имени города Фарнакии, потому что, с одной стороны, оно тогда было бы Φαρνακεύς, а с другой потому, что главным местом культа Μηνός Φαρνάκου была Америя. Другое объяснение производит это название от имени одного из понтийских царей, исторического лица или же мифического родоначальника династии понтийских царей. Но если принять во внимание аналогию в окончании этого прозвища с Μήν Τίαμου, Μήν Κάρου, то естественно придти к предположению, что Φαρνάκου было несклоняемым приложением, и объяснения его нужно искать в местных наречиях, — но его еще не найдено [97].

Относительно основной идеи и характера культа бога Месяца вообще, а особенно культа его в Понте, трудно сказать что-нибудь определенное, так как сведения об этом почерпаются почти исключительно из кратких и глухих свидетельств нумизматики, а эти последние относятся только к императорскому времени. Можно отметить только слияние или отожествление бога Мина с Sin’ом, богом луны у семитических народов, а также и с другими божествами, особенно с Митрой, Аттисом, Асклепием и даже с женским божеством, греческой Гекатой, богиней луны и владычицей ночи [98].

Святилища бога Месяца владели обширными землями и при них было много служителей; доходами с земель пользовался и распоряжался жрец. Такие владения, по приведенному выше сообщению Страбона, имело и святилище Месяца Фарнака в Америи вблизи Кавиры.

Кроме того, есть известия, что в Понтийском дарстве почитался бог небес, называемый греками Зевсом; этот бог особенно был чтим в Газиуре, древней царской резидендии. Рядом с ним почитался и бог солнца, которого греки уподобляли Апполону [99].

Вместе с почитанием этих местных божеств можно наблюдать в Понте и влияние персидской религии. Известно, что значительная часть понтийской аристократии, которая в то же время составляла класс крупных собственников, принадлежала к персам, переселившимся сюда вслед за распространением на Понт персидского владычества. Персы относились с уважением к местной религии и оставили великим жрецам местных святилищ большие земельные владения, царский почет и множество иеродулов. Но рядом с местными храмами они ставили и свои жертвенники, наделяли привилегиями персидских жрецов, хотя и не стремились распространить персидскую религию на счет местной: оба культа уживались рядом. Персидские боги не имели храмов в собственном смысле слова, а только священные ограды, рассеянные по всей стране и находившиеся в распоряжении коллегии магов. Большая часть этих священных оград была посвящена высшему богу — Ормузду. Но в Зиле, древнем понтийском городе, было особенное святилище, посвященное трем популярным божествам — Анаитиде, Оману и Анадату. Город был расположен на совершенно правильном холме, который древние называли холмом Семирамиды. Можно думать, что в Зиле было древнее местное святилище, которое было присвоено иранскими завоевателями; но за то самый культ персидских божеств в Зиле был организован по образцу местных культов: великий жрец Зилы соперничал с жрецом Коман в значении, богатстве, объеме земельных владений и числе иеродулов; здесь так же торжественно, как и в Команах, носили по улицам Зилы деревянное изображение бога Омана. Сюда приходили обитатели окрестных областей, к какому бы племени они не принадлежали, и приносили в Зиле свои клятвы [100]. При храме Анаитиды процветала и священная проституция. О персидских культах в Понте Страбон сообщает следующие данные: „В Зилитиде есть город, построенный на насыпи Семирамиды, имеющий храм Анаитиды, которую чтут также армяне. Жертвоприношения совершаются там с большим торжеством, и все тамошние понтийцы клянутся в важных обстоятельствах. Толпа храмовых служителей, почтение к жрецам были здесь во времена царей такими же, какими мы описали их раньше… Многие цари исказили священное служение, сократили число храмовых служителей и уменьшили другие богатства. Уменьшена была и разделена на большое, число провинций и прилегающая область, так называемая Зилитида, которая имеет город Зилу на земляной насыпи. В древности цари обращались с Зилой не как с городом, а как с святилищем персидских божеств, и жрец в нем был неограниченным владыкой. Город занят был большим числом храмовых служителей и жрецов, имевших большие доходы…. земля священная и принадлежавшая жрецу подлежала ведению немногих сдужителей“ [101]. В другом месте Страбон говорит, что Сакаи „доходили до Каппадоков и в особенности до тех народов у Евксина, которые называютея теперь Понтиками. Персидские полководцы того времени напали на них ночью во время пира после грабежа и истребили их совершенно. На равнине с помощью земляной насыпи они придали скале подобие холма, обвели ее стеною и соорудили там храм Анаитиде и еще двум персидским божествам, имевшим общий жертвенник, Оману и Анадату; они же установили ежегодный народный праздник — Сакая, который празднуется и до настоящего времени жителями Зилы“ [102].

Страбон дает сведения и относительно культа персидских божеств. Сообщив, что в Каппадокии многочислен класс магов, называвшихся также пирефами, он говорит, что здесь было много и храмов, называвшихся пирефеями, или храмами огня, представлявших обширные помещения; посредине их стоял алтарь, на котором маги поддерживали много золы и неугасаемый огонь. Ежедневно они входили в храм и пели пред огнем таинственные песни в течение почти целого часа, держа в руках пучок прутьев и имея на голове шерстяные тиары, от которых по обеим щекам спускаются покрывала, прикрывающие даже губы. To же самое соблюдалось в храмах Анаитиды и Омана; и эти божества имели священные помещения, а изображение Омана носили в процессиях [103]. В частности относительно культа Анаитиды Страбон сообщает такие подробности, которые в известной степени сближают его с культом богини Ma и которые делают понятным возможность широкого распространения и влияния его среди понтийского населения. „В храмах (Анаитиды), — говорит он, — были служители и служительницы… Кроме того, знатнейшие из народа посвящали богине девиц–дочерей, для которых существовал закон: проституировать долгое время на служении богине, а потом вступать в брак; никто не отказывался жениться на такой женщине“ [104].

Когда стало проникать в страну греческое влияние, то греческие элементы стали примешиваться и к местным религиозным культам. Это смешение выразилось прежде всего в попытках перевести на греческий язык имена местных божеств и ассимилировать их с божествами Олимпа; отсюда Ma называется Артемидой или Ение, Ормузд — Зевсом Воителем, и грек Дорилай делается великим жрецом Коман, не возбуждая никакого протеста. Отожествив богиню Коман Каппадокийских с Артемидой Таврополой, распространяют сказание, что культ ее перенес сюда из Таврической Скифии Орест с своей сестрой Ифигенией, и что самое место получило название Коман потому, что здесь он снял свои отросшие во время печали волосы (κόμη) [105]. Далее, сообщается [106], что и Каппадокийские и Понтийские Команы притязали на обладание мечом Ифигении, или еще, что Орест после своего возвращения έκ Ταύρων впал в болезнь и, вопросивши оракула об исцелении, получил ответ, что он тогда только выздоровеет, когда построит храм Артемиде в месте, совершенно похожем на местность έκ Ταύροις; он сначала построил храм в Команах Понтийских, но потом, когда болезнь не оставляла его, и в Команах Каппадокийских [107].

Римское владычество в свою очередь принесло с собою римское влияиие и в области религии; отсюда появились Аполлон и Беллона. Как известно, римляне терпимо относились к национальным религиям. Но политика романизации провинциальных городов требовала такой силы, которая связывала бы разнородные части государства; такой силой и явился культ императоров, который был шире каждой национальной религии и должен быть принят всеми народами, соединенными под властью Рима. И в Малой Азии уже при Августе каждый значительный город имел свой храм в честь императора [108]. В Неокесарии было два таких храма, — один был посвящен Августу, и в честь его совершались игры ’Άκτια, вероятно, уже при Полемоне и Пифодориде; а второй — Александру Северу [109].

Однако нельзя преувеличивать греко–римского влияния ни в области культуры, ни в области религии. Несомненно, что большие города приняли и греческие или латинские имена; латинский и греческий язык был языком правительственным, языком образованных классов и вообще высших кругов общества. Но греческий язык не сделался народным языком даже в III в. по Р. Хр.: народная масса говорила на местных языках, хотя писавшие книги иногда писали их на греческом языке, а лица административные говорили по–латыни. Народ продолжал веровать в свою собственную религию: ее боги образованными классами были отожествлены с богами Греции и Рима и названы греческими именами, но они не имели греческого и римского характера, — они были азиатскими божествами [110]. Это можно сказать о всей Малой Азии вообще, — это же можно приложить и к Понту в частности.

Чтобы закончить картину религиозно–культурных влияний в Понте до распространения и утверждения в нем христианства, необходимо указать еще на несомненное присутствие здесь, по крайней мере, в прибрежных торговых городах и более крупных и важных пунктах внутреннего Понта иудеев рассеяния. Вполне определенное указание на это находим в Деян. II, 9. Далее иудей Акила, спутник апостола Павла, был родом из Понта (Деян. XVIII, 2); из Понта же был и иудейский прозелит Акила, переводчик Ветхого Завета. Из того, что последний Акила был прозелит из начала II в. по Р. Хр., ясно, что иудейство и здесь, как и всюду, развивало свою пропаганду и имело известный успех. Широко было распространено иудейство и в Каппадокии [111]. Любопытный факт для характеристики способов распространения иудейства представляет женитьба Полемона II на Веренике, дочери иудейского царя Агриппы I (Деян. XII) и сестре Ирода Агриппы II (Деян. XXVI). Вереника, бывшая долгое время вдовой после смерти своего мужа и дяди Ирода Халкиса (ум. в 48 г. по Р. Хр.), сама убедила Полемона жениться на ней. Последний согласился на этот брак, главным образом, ради ее богатства и даже принял обрезание. Но когда Вереника в скором времени оставила его, он в свою очередь оставил иудейские обычаи [112]. Несомненно, конечно, что иудейство и в Понте имело такое же значение в подготовке почвы для распространения христианства, как и в других местах [113].

Первое упоминание о распространении христианства в Понте находится в первом соборном послании св. ап. Петра, который обращается в нем к избранным пришельцем рассеяния Понта, Галатии, Каппадокии, Асии и Вифинии (1 Птр. I, 1). Кого бы ни разумели под избранными пришельцами рассеяния, — христиан ли из иудеев, или вообще христиан, положение которых в малоазийских провинциях сравнивается с положением в мире иудеев рассеяния, во всяком случае факт бесспорный, что уже в начале второй половины первого века в Понте были христиане; а если иметь в виду аналогии других известных нам мест первоначального распространения христианства, а также исторически сложившиеся соотношения языческого и иудейского элементов в малоазийских провинциях в связи с известным положением, занятым ап. Петром в разрешении вопроса о христианах из язычников, то необходимо придти к заключению, что церкви, к которым обращается ап. Петр в своем первом послании, были смешанного, преимущественно языко–христианского характера [114]. Но здесь возникают вопросы, в каком смысле писатель послания употребляет имя Понт, и каким путем христианство проникло в столь раннее время в северные области Малой Азии.

Что касается смысла названия Понт, то в этом отношении предлагаются противоположные суждения: можно разуметь провинцию Понт, составлявшую часть провинции „Вифиния–Понт“, на том основании, что простое имя Понт, без каких-нибудь квалифицирующих эпитетов, обычно употреблялось для обозначения римской провинции, соединенной с Вифинией, за исключением, конечно, тех случаев, когда контекст требует иного понимания и когда в то же время нет нужды в отличительном эпитете: напр., Κοινόν Πόντου на монетах Неокесарии, столицы Полемонова Понта, разумеет эту последнюю страну, — то же и на монетах Зилы του πόντου; в Πρώτη Πόντου на монетах Амасии нужно видеть Галатийский Понт [115]. С другой стороны, казалось бы совершенно естественным стать и на ту точку зрения, что Новый Завет вообще придерживается популярного употребления географических имен, тем более, что в данном случае Понт и Вифиния, две части одной провинции, разделены: Понт поставлен на первом месте, а Вифиния — на пятом [116]. Между прочим, порядок в наименовании провинций (Понт, Галатия, Каппадокия, Асия и Вифиния) привлекает внимание исследователей первого соборного послания св. ап. Петра и в том отношении, что в нем хотят найти подкрепление для доказательства в пользу происхождения этого послания из Вавилона (а не из Рима): первое место в списке занимает Понт — самая восточная из поименованных здесь областей и ближайшая к Вавилону, а на последнем месте названы западные области — Асия и Вифиния. В решении этого вопроса справедливо признать самым естественным то объяснение, какое дано Ф. Хортом [117]. По его мнению, распределение провинций — Понт, Галатия, Каппадокия, Асия и Вифиния — представляет такой порядок, который необходимо считать невероятным с точки зрения писателя, мысленно проходящего эти провинции из Вавилона. Не может быть обосновано и утверждение, что в послании разумеются не римские провинции, а страны в их популярном обозначении. Наконец, представляется твердо обоснованным мнение, что порядок названия провинций в послании определяется не их взаимным географическим расположением, а совершенно особыми условиями распространения послания в этих провинциях. Послание было написано чрез „верного брата“Силуана; можно думать, что Силуану поручено было лично распространить его в тех областях, к которым апостол хотел обратить слово назидания, и дать христианам еще и устные разъяснения от имени апостола. Силуан должен был вступить на малоазийскую почву в одной из гаваней провинции Понта, пройти чрез Галатию, побывать в Каппадокии, перейти в Асию и завершить свое путешествие Вифинией. Мы не можем сказать, почему это путешествие Силуана должно было начаться Понтом, — может быть, Силуан был уроженец Понта, а может быть какие-нибудь частные дела, его собственные или же других, побуждали его высадиться в Понте; личные побуждения Силуана к этому путешествию могли быть удобно соединены с поручением св. ап. Петра посетить образовавшиеся уже христианские общины в этих малоазийских областях. При таком объяснении становится понятным, почему в послании Вифиния и Понт, составлявшие одну провинцию, оказались разделенными и поставленными на противоположных концах списка: путешествие Силуана, начавшись на берегу Черного моря от одного из портов Понта, закончилось на том же берегу в соседней провинции Вифинии.

Таким образом, на основании приветствия св. ап. Петра в его первом послании можно решительно утверждать о существовании христиан только в той части Понта, которая была соединена в одну провинцию с Вифинией, т. e. по сю сторону Галиса. Распространение христианства было здесь уже довольно значительным, так как отношения христиан к нехристианскому населению составляют уже существенное предположение для увещаний священного писателя [118], — очевидно, христиане уже возбудили нерасположение к себе со стороны язычников. Насаждение веры Христовой в провинции Вифиния–Понт могло совершаться чрез посредство Фригии и Галатии; но в гораздо большей степени оно могло происходить морским путем с западного побережья Малой Азии и даже из Рима, с которым греко–римские колонии на берегах Черного моря имели оживленные сношения. Но есть все основания полагать, что первыми благовестниками и в Понте были апостолы. Мы не говорим уже о том, что на празднике Пятидесятницы, в день сошествия Св. Духа на апостолов, были пришельцы из Понта (Деян. II, 9), которые могли быть в числе первых уверовавших во Христа, или же в числе тех спасающихся, которых Господь прилагал к Церкви по все дни (П, 41–47). Но древнее церковное предание, нашедшее отражение в апокрифических деяниях апостолов, настойчиво утверждает непосредственную благовестническую деятельность в пределах понто–воспорского царства целой „понтийской группы“, в которую входили апостолы — Петр, брат его Андрей, Варфоломей и Матфей. Если даже согласиться, что древние сказания в части, относящейся специально к ап. Петру, основываются на приветствии его первого послания, и что известное свидетельство Оригена [119] и замечание Епифания Кипрского [120] в нем же имеют свой источник, то из них во всяком случае не может быть выведено предание о совместной деятельности в Синопе апостолов Петра и Андрея. Синоп по деяниям ап. Андрея и по другим древним сказаниям был центром его деятельности, а географические пределы ее в северо–восточной части малозийского полуострова намечаются, хотя и не совсем определенно, упоминанием рек — Фазиса, Апсара, Лика и Скилакса, а также городов — Трапезунда, Неокесарии, Амасии, Амиса, Синопа [121]. Параллельно с ап. Андреем проповедывали Евангелист Матфей и Варфоломей [122], хотя район их деятельности не может быть определен сколько нибудь точно.

Древние сказания об апостоле Варфоломее ставят его в прямое отношение с династией Полемона. По одному сказанию он проповедывал в Воспоре, царстве Полемона I и от 38 до 41 г. по Р. Хр. — Полемона II, и впоследствии в Великой Армении, где он потерпел мученичество в городе Урбанополе. По другому сказанию, он проповедывал в Ликаонии, или в Верхней Фригии и Писидии. Третье сказание переносит его деятельность в Индию, но еще называет царем страны Полемия и Полимия и упоминает брата его Астрега или Астиага, — очевидно, это только искажения имен Полемона II и Артаксия [123]. Деяния Павла и Феклы указывают возможность и других путей распространения христианства в Понте, опять-таки в связи с династией Полемона. Девственница Фекла, обращенная апостолом Павлом в Иконии, пользовалась покровительством царицы Трифены, которая сделалась для нее второю матерью, спасла ее жизнь и честь и сама была обращена Феклой в христианство. В настоящее время признается, что Трифена — историческое лицо и тожественна с Трифеной,. дочерью понтийского царя Полемона I и Пифодориды и матерью Полемона II, родственницей императора Клавдия [124]. Резиденция ее при Клавдии вблизи Иконии могла быть только временной, так как в 54–55 г.г. она является с именем царицы на понтийских монетах [125]. Какое влияние оказала Трифена на распространение христианства в Понте, мы не знаем, но христианское предание сохранило память о мученице Трифене в Кизике [126], в котором одно время проживала царица Трифена, будучи замужем за царем Котисом.

Трудно допустить, чтобы столь многие звенья, связывающие династию Полемона с раннейшей историей христианства, были всецело вымышлены, и чтобы не было какой. нибудь исторической действительности, из которой сказания почерпали свой материал.

Результатом деятельности этих известных нам и совершенно неизвестных проповедников в течение второй половины I века было то, что уже из начала II века мы имеем весьма определенное свидетельство о сильном распространении христианства в провинции Вифиния — Понт. Наместник этой провинции Плиний Младший в письме к императору Траяну (111–113 г.) обратился к последнему за разъяснением вопросов, связанных с процессами против христиан и возбудивших в нем недоумение. Здесь Плиний между прочим сообщает, что среди обвиняемых были мужчины и женщины всякого возраста и состояния, были и римские граждане; из привлеченных к суду (по представленному ему безымянному списку) некоторые сознавались, что действительно были христианами, но вышли из их общества — одни три года тому назад, другие несколько раньше, а иные даже двадцать лет назад. Плиния привело в смущение особенно множество христиан. „Дело это, — пишет он, — показалось мне достойным совещания (с тобою), особенно вследствие большого числа подвергшихся опасности. Ибо многие всякого возраста, всякого состояния, обоих даже полов, подвергаются и будут подвергаться опасности. Зараза этого суеверия распространилась не по городам только, но также и по селам и по деревням; она, кажется, может быть остановлена и исправлена. В самом деле достаточно известно, что почти уже покинутые храмы начали посещаться в большом числе, и священные празднества, давно прерванные, возобновляются и появляются стада жертвенных животных, на которые доселе находилось весьма мало покупателей. Из этого легко понять, какое множество людей может быть исправлено, если дано будет место раскаянию“ [127].

Таким образом, Плиний утверждает, что христианство проникло во все слои населения и распространилось не только в городах, но и в селах и деревнях, что языческие храмы в значительной степени опустели и жертвоприношения прекратились. Христианство явилось здесь не в последние дни, а задолго (diu) до управления Плиния; некоторые из привлеченных к суду успели оставить христианство лет двадцать тому назад. Допустим, что Плиний имел основание представить это распространение возможно сильнее; но существенные факты — распространение христианства даже в деревнях и проникновение его во все слои населения — не могли быть выдуманными [128].

Плиний в своем письме не называет городов и местностей распространения христианства, но есть возможность более или менее точно определить область, о которой он говорит. Плиний был правителем провинции, официально называвшейся Bithynia et Pontus; эта провинция имела весьма значительное протяжение, простираясь от реки Риндака на западе до г. Амиса на востоке. Плиний летом и осенью 112 года посещал восточную часть своей провинции, и 96 и 97 письма были написаны им во время этого путешествия, может быть, из Амиса. Следовательно, Плиний в письме к Траяну говорит о событиях, которые произошли здесь, и описание великой силы новой религии должно быть приложено к восточной части провинции Вифинии— Понта. Но нет оснований ограничивать его изображение только этою частью соединенной провинции: общее впечатление, какое производит письмо, то, что Плиний описывает положение дела провинции в целом и не ограничивается небольшим округом [129]. Таким образом, и провинции „Вифиния и Понт“уже в начале II века христианство заняло столь прочное положение, что представляло серьезную угрозу для язычества. На основании письма Плиниия можно сказать, что оно появилось здесь давно и во всяком случае не позднее, как за 20 лет до него. Впрочем, едва ли было бы справедливым случайной цифре „20“, указанной, может быть, просто для того, чтобы вызвать у судьи впечатление, что привлеченное к суду лицо так давно вышло из христианского общества, что об этом и говорить не стоит, придавать значение определенного хронологического термина для распространения здесь христианства: возникновение его в Понте несомненно уходит в глубь I века и связывается, может быть, с пришельцами рассеяния первого послания св. ап. Петра и теми иудеями из Понта, которые были в Иерусалиме в день сошествия Св. Духа на апостолов, а также и с благовестническими трудами апостолов „воспорско–понтийской группы“. Очевидно, семя христианства здесь упало на благодарную почву.

Около половины II века Лукиан Самосатский случайно указывает на сильное распространение христианства в Понте, бывшем родиной прорицателя Александра Авунотейхского [130], который свидетельствовал, что вся страна наполнена атеистами (т. е. эпикурейцами) и христианами. Ko времени Марка Аврелия и Коммода в провинции „Вифиния и Понт“было несколько церквей, среди которых первенство принадлежало епископу Амастридскому. Евсевий сообщает, что Дионисий Коринфский (во второй половине II века) писал послание „к церкви Амастридской вместе с церквами, сущими в Понте“ [131]. В этом послании Дионисий, по словам Евсевия, „упоминает о Вакхилиде и Елписте, возбуждавших его к написанию послания, излагает толкование на божественные писания, называет по имени епископа их Палму, дает много наставлений касательно брака и целомудрия и повелевает принимать всех, обращающихся после отпадения и преступления, или даже еретического заблуждения“. Так как Дионисий Коринфский, несомненно, содержание своего послания согласовывал с состоянием и потребностями тех, кому писал, то можно думать, оно заключало в себе важные сведения о жизни христиан амастридской и других церквей провинции „Вифиния и Понт“. В скором времени после этого, когда еще между понтийскими церквами „первенствовал старейший из них Палма“, понтийские епископы приняли участие в пасхальном споре и написали по этому поводу послание [132], очевидно, после предварительного соборного совещания. Еретик Маркион был сын епископа Синопского в провинции Понт; Акила, переводчик Ветхого Завета на греческий язык, также был родом из Понта.

[80] Hahn Ludw. Zur Sprachenkampf in römischen Reich bis auf die Zeit lustinians (Sonderabdruck aus: „Philologus, Zeitschrift für das klassische Altertum“), Leipzig 1907, S. 680–682. Подробнее для раннейшего периода см. Lud. Hahn, Rom und Romanismus im griechisch-römischen Osten. Mit besonderer Berücksichtigung der Sprache. Bis auf die Zeit Hadrians. Leipzig 1906.

[81] Ludiv. Hahn, Sprachennampf im römischen Reich, S. 682–683.

[82] Ludiv. Hahn, Sprachennampf im römischen Reich, S. 682–683.

[83] XII. 2. 3.

[84] XII. 3. 31.

[85] XII, 3. 36.

[86] XII, 8. 9. Анализ всех этих известий с точки зрения заключающихся в них данных для характеристики современных Страбону аграрных отношений в Каппадокии и Понте см. у prof. M. Rostowcew, Studien zur Geschichte des römischen Kolonates. Leipzig u. Berlin 1910, S. 269 ff.

[87] Ed. Meyer. Gesch. d. Königr. Pontos, S. 18.

[88] Ritter C., Vergleichende Erdkunde des Halbinselslands Klein Asien. 2, Teil, S. 114.

[89] Страбон, XII, 3. 34. 35.

[90] 3) „В главном областном городе Амасии был храм баснословной матери богов, который, заблуждавшие тогда люди по суемудрию соорудили где-то на берегу реки“. Св. Григорий Нисский в похвальном слове великомученику Феодору Тирону (Migne, PGr., I. 46, col. 744).

[91] O богине Ma см. Austurliches Lexicon der griechischen und römischen Mythologie, herausgeb. v. W. H. Roscher, II, 2. col. 2215–2225 (cтатья Drexler’a), здесь указана и обширная литература по данному вопросу.

[92] XII. 3. 31; 8. 14; 8. 20.

[93] Непlе, Der Men — und Mithrakult in Phrygien в „Theologische

[94] Quartalschrift“, 70 (1888), S. 590 ff. Roscher W. H. Ueber die Reiter Statue Jul. Caesars auf dem Forum Julium und den ίππος προτόπόυς einer Münze des Gordianus Pius von Nikaia (Bithynien), в „Berichte über die Verhandlungen der Königlich Sächsischen Geselschaft der Wissenschaften zu Leipzig“. Philol. — hist. Classe. Bd. 43 (1891), S. 119. См. Еще обширную статью o боге Мине Drexler’a, с указанием относящейся сюда литературы, в Ausführliches Lexicon der griechischen und römischen Mythologie, II, 2, col. 2687–2770.

[95] Слово о воплощении Бога Слова, § 47: Migne, PGr., t. 25, col. 180; русск. перев., ч. 1. Сергиев Посад, 1902, стр. 251.

[96] Migne, PGr., t. 46, col. 916; русск. перев., ч. 8, М. 1872, стр. 149.

[97] 8) Я. Смирнов. О фригийском боге Месяце в „Στέφανος“. Сборник статей в честь Ф. Ф. Соколова. Спб. 1895, стр. 99.

[98] Roscher W. Н, Ueber die Reiterstatue Iul. Caesars, S. 131–136.

[99] Страбон. XII, 2. 5–6.

[100] Keinach Th.. Mithridate Eupator, roi de Pont, p. 245–245. 24.

[101] 1) XII, 3. 37.

[102] XI, 8. 4.

[103] XV, 3. 15.

[104] XI, 14. 16.

[105] 2) Страбон, XII, 2. 11.

[106] Dion Cass. XXXV, 11.

[107] W. H. Roscher, Ausführl. Lexicon griech. u. röm. Mythologie. B. II, Abth. 2, col. 2219.

[108] 1) W. М. Ramsay, The Cities andBishoprics of Phrygia. Oxford 1895, p. 53. 343. Th. Mommsen, Römische Geschichte, T. V. Berlin 1886, S. 319.

[109] Studia Pontica. II. Voyage d’exploration archéologique dans le Pont et la Petite Armenie par Franz Cumont et Eugene Cumont. Bruxelles 1906, p. 268.

[110] Prof. W. M. Ramsay, The historical Geography of Asia Minor.

[111] Em. Schürer, Geschichte des jüdischen Volkes im Zeitalter Jesu Christi. 4 Aufl. Bd. III. Leipzig 1909, S. 23. The jewish Encyclopedia Vol. IV. New-York a. London 1903, p. 561.

[112] 2) Иосиф Флавий, Antiquitates, XX, 7. 3.

[113] Ad. Harnack, Mission und Ausbreitung des Christentums in den ersten drei Jahrhunderten. 2 Aufl. Band IT. Leipzig 1906, S. 153.

[114] F. Sieferty Herzog-Hauck, Realencyklopädie, Bd. XV, S. 204; F. H. Chase в Dictionary of the Bible, ed. by James Hastings, Vol. III, p. 783 B.; Ch. Bigg, A critical and exegetical Commentary on the Epistles of St. Peter and St. Jude. Edinburg 1901, p. 70–72.

[115] W. M. Ramsay в A Dictionary of the Bible, Ed. by fames Hastings. Vol. IV, p. 17a.

[116] Jos Felten, Neutestamentliche Zeitgeschichte oder Judeutum und Heidentum zur Zeit Christ und Apostel. Bd. II. Regensburg 1910, S. 369.

[117] F. I. A. Hort, The first Epistle ot St. Peter. 1, 1–11, 17. The Greek Text with introductory Lecture, Commentary and additional Notes. London, 1898, p. 168. Cp. W. M. Ramsay в Dictionary of the Bible, ed. by J. Hastings, Vol. IV, p. 17b., и F. H. Chase в том же издании, Vol. III, р. 792.

[118] Harnack A., Mission und Ausbreitung des Christentums in den ersten drei Jahrhunderten, 2 Aufl. B. II, 1906, S. 157, Anm. 1.

[119] У Евсевия, Церк. ист. III, 1: „из священных же апостолов и учеников Спасителя нашего, рассеянных по всей вселенной, Фома получил в удел [для проповеди], как известно из предания, Парфию, Андрей — Скифию, Иоанн — Асию, где и скончался в Ефесе; а Петр в Понте, Галатии, Вифинии, Каппадокии и Асии проповедывал иудеям рассеяния и, наконец, прибыв в Рим, был распят вниз головою“.

[120] Панарий, 27. 6 (Migne, PGr., t. 41, col. 733): „апостол Петр часто посещал Понт и Вифинию“.

[121] Lipsius Rich. Die Apokrypken Apostelgeschichte und Apostelle

[122] Проф. В. В. Болотов, Лекции по истории древней церкви. Вып. II, стр. 252.

[123] W. М. Ramsay в A Dictionary of theBible, Vol. IV, p. 16a. Проф. B. B. Болотов, Лекции по истории древней церкви, Вып. II, стр. 251–252.

[124] Edg. Hennecke, Neutestamentliche Apokryphen Tübingen 1904, S. 358 f., и Handbuch zu den neutestamentlichen Apokryphen, Tübingen 1894, S. 370 ff. Rich. Alb. Lips ins, Die Apokryphen Apostelgeschichten und Apostellegenden, Bd. II, S. 424 ff. W. M. Ramsay, The Church in the Roman Empirebefore A. D. 170. London 1893. p. 375 ss.

[125] W. M. Ramsay в A Dictionary of theBible, Vol. IV, p. 16a.

[126] Acta sanctorum, Jan. 31, p. 696.

[127] Epist. 96: С. Plinii Caecilii Secundi epistularum libri novem. Recogn. H. Keil, Lipsiae 1889, p. 231–232.

[128] Harnack Ad., Mission und Ausbreitung des Christentums, S. 158.

[129] Ramsay W. M., The Church in the Roman Empirebefore A. D. 170. London 1893, p. 224.

[130] Luciani Samosatensis opera, ed. Tib. Hemsterusius et Joh. Fred. Retrius. T. II. Amstelodaui 1743, p. 232: λέγων (Александр Авунотейхский) αθέων εμπεπλησθηναι καί χριστιανών τόν Πόντον, οί περί αΰτου τολμωσι τά κάκιστα βλασφημεΐν.

[131] Ц. И. IV, 23: τη έκκλησία τη παροικοϋση Άμαστριν άμα ταΐς κατά Πόντον. Βο всех случаях Церковную историю Евсевия цитируем по новейшему изданию: Eusebius Werke. Zweiter Band. Kirchegeschichte, bearb. v. Ed. Schwartz. Erst. Theil. Leipzig 1903. Zweit. Theil Leipzig, 1908. Русск. перев. изд. Петроградской Духовной Академии. Спб. 1858 г.

[132] Евсевий, Ц. И. V, 23: τών κατά Πόντον έπισκόπων, ών Πάλμας ώς άρΧαιότατος προυτέτακτο.