Святой Григорий Чудотворец, епископ Неокесарийский. Его жизнь, творения, богословие: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Из сравнения обоих повествований открываются прежде всего исторические несообразности в сирийском житии, тогда как Григорий Нисский стоит в согласии с исторической действительностью. Сирийское житие говорит о предшественнике св. Григория на неокесарийской кафедре и о клириках неокесарийской церкви, просящих себе пастыря, между тем Григорий Нисский совершенно правильно считает св. Григория первым епископом Неокесарии, согласно с Василием Вел., который свидетельствует, что св. Григорий первоначально водрузил основание церкви неокесарийской, а потому естественно, что при таких условиях инициатива посвящения св. Григория во епископа Неокесарии исходила от епископа Федима [150]. Впрочем, и сирийское житие дважды говорит о 17–ти христианах в Неокесарии до прибытия Григория [151]. Сирийское житие митрополитом Понта называет Григория Назианзина, т. е. несомненно Григория Богослова, тогда как похвалыюе слово Григория Нисского правильно указывает Федима Амасийского. Этот грубый анахронизм не может быть объяснен ошибкой переписчика при распространении списков сирийского жития, так как встречается несколько раз. В. Риссель объясняет его ошибкой сирийского автора, который, при переводе и обработке греческого первоисточника, вместо имени Амасия, особенно если оно в оригинале написано было неясно и неправильно, прочитал Анзианз, как сирийцы часто писали вместо Назианз, и вследствие незнания хронологии поместил известное ему имя Григория Анзианзского, вместо имени Федима Амасийского (S. 237). Неестественность этого объяснения сама собою бросается в глаза, особенно, если принять во внимание отмеченный сейчас факт, что название Назианза встречается несколько раз. Неужели во всех случаях оно было написано неясно и неправильно? Если признать общий письменный источник, то можно предположить или произвольное изменение со стороны сирийца, побуждения которого были бы загадочны, или же скорее всего думать, что имени митрополита в общем источнике недоставало, и оно восполнено Григорием Нисским правильно, а сирийцем ложно.

Сирийское житие для объяснения того, каким образом отшельник Григорий узнал о назначении его на епископскую кафедру, вводит посредство ангела, о чем не говорит Григорий Нисский, сообщает о путешествии клириков в Назианз, о провозглашении имени нового епископа в храме, вводит несколько кратких молитв. В описании видения, в котором Григорию сообщены были тайны веры, сирийское житие в подробностях также имеет значительные отличия от жизнеописания Григория Нисского, именно: в нем являются Григорию начертанные на стене слова, Иоанн Богослов представлен юным и с книгою в руках. У Григория Нисского св. Григорий научается тайнам веры из беседы старца Иоанна и Девы Марии и, по окончании видения, сам заключает в письмена полученное божественное откровение [152].

Если принять во внимание весь характер изложения относящихся фактов в похвальном слове Григория Нисского и в сирийской повести, то ясно, что первоначальность не на стороне сирийского жития, которое грешит против истории и заключает в себе элементы, усиливающие необычайный характер и избрания св. Григория на кафедру, и сообщения ему тайн веры. Оба жития, конечно, в общем сообщают те же факты, но с такими отличиями в подробностях, которые внушают справедливое сомнение относительно того, можно ли вывести оба повествования из пользования одним и тем же письменным источником.

б) Изгнание демонов из языческого храма и перемещение скалы. Григорий Нисский рассказывает, что св. Григорий, идя из пустыни в город, так как наступил вечер и пошел сильный дождь, зашел с своими спутниками в языческий храм. Храм был знаменит тем, что почитаемыми в нем демонами сообщались чрез жрецов предсказания. Григорий привел в ужас бесов призыванием имени Христова и, очистив знамением креста оскверненный жертвенным дымом воздух, провел ночь в молитвах и песнопениях. Утром он отправился далее; когда же жрец начал утром совершать обычное служение демонам, то явившиеся демоны сказали, что храм недоступен для них, потому что в нем был св. Григорий. Сколько потом не употреблял он очистительных омовений и жертв, все старания его были напрасны: демоны не повиновались его призыванию. Тогда жрец, пылая гневом и яростью, настиг св. Григория, грозил ему, что донесет на него начальникам, употребит против него силу, доведет до сведения царя об его дерзости, что он, будучи христианином и врагом богов, осмелился войти в храм. На дерзкую и грубую ярость жреца Григорий отвечал выражением уверенности в могуществе Поборающего ему, что он может прогонять демонов, откуда ни захочет, и поселять в такие места, в какие ему угодно, обещаясь представить доказательство этого. Жрец просил Григория показать свою власть над этими самыми демонами и опять поселить их в храме, Св. Григорий оторвал небольшой клочок из книги, написал на нем: „Григорий сатане: войди“, — отдал жрецу. Последний положил записку на жертвенник, совершил обычные жертвоприношения и увидел то же, что видел и прежде. После этого жрец убедился, что Григорий владеет некоею божественною силой, при помощи которой является сильнее демонов; он снова догнал его, когда он еще не дошел до города, просил открыть ему тайну о Боге, имеющем власть над демонскою природой. Когда св. Григорий в кратких словах изложил тайну благочестия, то жрец веру в явление Божества людям во плоти почел унижением понятия о Боге. Св. Григорий сказал ему, что вера в это таинство утверждается не словами только, но действительность его удостоверена чудесами. Жрец пожелал видеть от него еще чудо, чтобы придти к убеждению в вере; он требовал, чтобы какая-нибудь из больших, лежащих перед глазами скал, без помощи человеческой руки, одною силою веры, по приказанию Григория, двинулась и перешла на другое место. Св. Григорий тотчас приказал скале, как бы одушевленному существу, передвинуться на показанное жрецом место. После этого чуда, жрец уверовал [153].

Сирийское житие об изгнании демона–прорицателя и обращении жреца рассказывает в другой связи. Св. Григорий пришел к какому-то городу и увидел вне его капище, вошел в него, провел в нем ночь бодрствующим. Демон, почитаемый в храме, устрашился молитвы Григория и ушел оттуда. Окончив ночное служение, св. Григорий пошел дальше своею дорогой. При наступлении дня пришел в капище жрец, обычно совершавший служение, много молился и плакал, но демон не являлся; от великой печали жрец разорвал свои одежды и снова молился, — демон явился и сказал: „отныне ты не можешь больше желать, чтобы я являлся сюда; Григорий, ученик Христа, вошел сюда, помолился здесь и изгнал меня, и таким образом я не могу более приходить сюда“. Жрец сказал ему: „значит, если бы Григорий приказал тебе, то ты вошел бы сюда“. Демон ответил: „если он прикажет мне, я войду сюда“. Тогда жрец побежал к Григорию в горы и сказал ему, что если он прикажет демону возвратиться на свое место, и тот исполнит это, то он сделается учеником его Бога, Которого он проповедует. Св. Григорий написал на дощечке: „Григорий, ученик Христа, идолу: войди на свое место“. Жрец положил дощечку в капище на землю. Демон тотчас же явился. Жрец сказал ему: „теперь, когда ты получил приказание на это, ты возвратился на свое место?!“Он сказал ему: ,Да“. Тогда жрец ответил: „так, значит, Григорий сильнее тебя, так что ты подчиняешься его приказанию?!“Демон сказал ему: „нам невозможно противостоять силе Креста, потому что ему подчинены легионы ангелов и людей и демонов“. Тогда жрец ответил: „итак, если ученик настолько сильнее тебя, то насколько более его учитель! Поэтому мой долг уйти, чтобы служить тому, кто более тебя“. Тотчас он покинул его, пошел к Григорию и сделался учеником его [154]. О перемещении скалы сирийское житие не говорит ни в этой связи, ни в другом месте.

Оба повествования, хотя и раздельно, находятся у Руфина. Первое повествование у него передается так. Путешествуя зимою через горы, Григорий дошел до самого верхнего хребта. Все было покрыто снегом; нигде не было никакого пристанища, кроме капища Аполлона. Григорий вошел в него, провел ночь и ушел. При капище был жрец, который имел обыкновение вопрошать изображение Аполлона и давать ответы требующим, чем снискивал себе пропитание. После ухода Григория жрец по обыкновению пришел предложить вопросы и просить предсказаний, но не получил никакого ответа. Он повторяет жертвы, но молчание продолжается. Жрец недоумевал. Ночью явился ему во сне демон и сказал ему: „зачем ты призываешь меня, когда я уже не могу придти?“Ha вопрос жреца о причине этого, демон сказал, что он изгнан пребыванием Григория. Когда он допрашивал о средствах против этого, демон сказал, что теперь ему можно войти в то место не иначе, как с разрешения Григория. Услышавши это, жрец отправился к Григорию, изложил ему суть дела, напомнил о своем гостеприимстве и, оплакивая отнятую у него возможность стяжания, настоятельно просил возвратить все в прежнее состояние. Св. Григорий немедленно написал письмо в таких словах: „Григорий Аполлону: позволяю тебе возвратиться в свое место и делать то, что ты привык (делать)“. Жрец положил это письмо возле изображения. Тотчас явился демон и дал ответы на его просьбу. Тогда жрец стал так размышлять с самим собою: „если Григорий приказал, и бог этот ушел и не мог возвратиться иначе, как только получивши приказание, и снова по приказанию Григория восстановлен, то не гораздо ли лучше его Григорий, приказаниям которого он повинуется“. Поэтому, заперев двери капища, он ушел к Григорию и просил его ознакомить с тем Богом, силою Которого он повелевает богам язычников. Он был оглашен, крещен и настолько преуспел в жизни и вере, что был преемником Григория в епископстве [155].

О перемещении скалы Руфин рассказывает так. В одном селении необходимо было построить храм. Но на том месте, где нужно было строить, с восточной стороны была скала соседней горы, а с другой протекала река, так что не оказывалось достаточно места для постройки храма. Другого места не было, и все были опечалены тем, что не имеют земли для постройки храма. Св. Григорий провел ночь в молитве, вспоминая о данном Иисусом Христом обетовании (Мф. XVII, 20), и так как он просил с полною верою о перемещении скалы, то к рассвету, когда собрался народ, оказалось, что неудобная скала отодвинулась настолько, сколько пространства требовалось для постройки храма [156].

В основе повествования об изгнании демонов из языческого храма во всех трех житиях лежит один факт, и первоначальное впечатление от чтения его получается такое, что все они говорят весьма согласно. Между тем, если обратиться к подробностям, то в них окажутся такие различия, которые исключают возможность пользования одним письменным источником. Прежде всего, различно определяется положение храма: у Григория Нисского и в сирийском житии — за городом, у Руфина — вдали от города на вершине горы. Вступление в храм Григорий Нисский мотивирует дождем, Руфин говорит, что все было покрыто снегом, и не было другого убежища, а сирийское житие не указывает никаких оснований. По Григорию Нисскому в храме обитало много демонов, по сирийскому житию — один демон, у Руфина — Аполлон. Далее, по Григорию Нисскому демоны являются стражу утром и объясняют, что они не могут войти, какие бы средства он ни применял; в сирийском житии демон является после напрасных усилий жреца и заявляет, что Григорий препятствует ему возвратиться в храм; у Руфина Аполлон является жрецу ночью во сне.

По всем трем повествованиям, Григорий, чтобы исполнить желание языческого жреца, направил письмо — по сирийскому житию к демону храма, по Руфину — к Аполлону и по Григорию Нисскому — к сатане [157].

Нет согласия между тремя авторами даже и в тексте письма св. Григория, где, по–видимому, должно быть точное совпадение, если бы они почерпали известие об этом из одного и того же письменного источника. Разногласят все три автора и относительно того, на чем написано было письмо св. Григория: у Григория Нисского — небольшой клочок из книги, в сирийском житии — дощечка, у Руфина — письмо. Обращение жреца также описывается различно. При этом необходимо обратить внимание на то, что у Григория Нисского для убеждения жреца в превосходящей силе Бога, которому служит св. Григорий, потребовалось еще новое чудо: по повелению последнего передвигается скала, указанная жрецом. В сирийском житии этого повествования нет, и это одно в состоянии разрушить теорию В. Рисселя, что Григорий соблазнялся чудесным элементом некоторых повествований и стремился отдельные чудеса сделать более естественными и приемлемыми для разума (S. 233). Но это чудо является наиболее поразительным из всех чудес св. Григория: „самое невероятное и великое чудо“, как говорит сам Григорий Нисский, и совершается оно, по сообщению Григория Нисского, не ради тех разумных оснований, какие указаны у Руфина: Руфин основание для него указывает в крайней нужде жителей деревни, а по Григорию Нисскому оно совершается просто для убеждения жреца и по желанию последнего. Наконец, нельзя, вместе с В. Рисселем, признать это повествование не входящим в первоначальный состав повествований о св. Григории на том основании, что его нет в сирийском житии; но оно не могло быть измышлением Григория Нисского, так как оно, хотя и в другой связи, сообщается и у Руфина, который писал независимо от Григория Нисского, как это в данном случае ясно из самой передачи факта. Не должно ли было оно принадлежать общему источнику, если бы основательна была теория В. Рисселя?

Если мы посмотрим на повествование Григория Нисского и сирийского жития с точки зрения вопроса о первоначальности, то в этом отношении важное значение имеет рассказ Григория Нисского о поведении жреца, когда он узнал, почему демоны не идут в храм. „Жрец, пылая гневом и яростию, настигает великого мужа, грозя ему всеми страшными угрозами, что он и донесет на него начальникам, и употребит против него силу, и доведет до сведения царя о его дерзости, что он, будучи христианином и врагом богов, осмелился войти в храм, что от входа его сила, действующая в святилище, удалилась и обычных пророческих вещаний демонов в этих местах более уже не бывает“. Такой ход повествования, во–первых, соответствует историческому положению христиан времени св. Григория, во–вторых, и психологически понятен со стороны жреца, который смотрел на св. Григория и его Бога с своей языческой точки зрения. Ни в сирийском житии, ни у Руфина на это нет никаких указаний. Этой черты повествования Григория Нисского нельзя отнести к его измышлению, так как во время написания похвального слова обстоятельства радикально изменились. Если же об этом было сказано в общем источнике, то почему ни сирийская повесть, ни Руфин не упомянули об этом?

b) Осушение озера для примирения братьев. Григорий Нисский сообщает, что авторитет св. Григория был так велик, что в спорных житейских делах никакого другого судилища не знали выше его, но всякий спор и все неудоборазрешимые и запутанные дела разрешались его советами. Для примера он рассказывает об одном суде его, так как, по пословице, вся ткань узнается нами по образчику. Два брата, юные по возрасту, разделив между собою отцовское наследство, не могли придти к соглашению насчет озера: каждый старался овладеть им и не допускал другого к совместному пользованию. Судьею является св. Григорий. Он старался склонить юношей к примирению и убеждал кончить дело дружелюбно и пользу мира предпочесть выгоде от дохода. Но увещания оказались недействительными: юноши горячились и, возбуждаемые надеждою прибыли, более и более воспламенялись гневом; с обеих сторон готовилось войско из подвластных им; множество рук под влиянием гнева и юности, жаждало крови, — назначено было время битвы. Но накануне этого дня св. Григорий всю ночь провел в молитве на берегу озера и молитвою иссушил всю воду, к утру сделал озеро землею сухою и безводною, так что и в углублениях его нисколько не оставалось воды. После этого он удалился; препирательство между юношами прекратилось: с уничтожением предмета, из-за которого готовилась ссора, мир заступил место гнева. И теперь, — говорит Григорий Нисский, — можно видеть явные следы этого божественного решения, ибо вокруг бывшего озера еще и до ныне сохраняются некоторые следы разлива воды, но что–тогда было погружено в воде и находилось в самой глубине, все это теперь обратилось в лес, жилище, луга и пашни [158].

Сирийское житие рассказывает, что в городе жил знатный муж, который по смерти оставил двух сыновей. Они разделили все наследство, — осталось только озеро, приносившее громадный доход своему обладателю, так как в нем была масса рыбы. Из-за него у наследников возникло несогласие, перешедшее во вражду: своих слуг они держали готовыми к борьбе. Друзья их известили св. Григория о таком положении дела. Св. Григорий убеждал наследников примириться и советовал одному взять озеро, а другому деньги, какие придутся за него. Братья не согласились. Тогда св. Григорий велел всем сойти к озеру. Здесь он снова убеждал примириться, указывая, что они спорят из-за того, что не принадлежит им: вода принадлежит Богу. На новое предложение примириться, с предупреждением, что в противном случае св. Григорий покажет, что озеро не принадлежит им, они ответили отрицательно. Тогда св. Григорий простер руки над водами и именем Иисуса Христа повелел им удалиться в бездны земли. Вода исчезла, и стало видно дно озера. Св. Григорий сказал братьям: „видите теперь, что воды не принадлежали вам? Были ли они в чем-либо подчинены вашему повелению“? Братья примирились друг с другом [159].

Руфин тот же факт излагает таким образом, В понтийских странах было озеро, обильное рыбою, которое давало большие доходы. По наследству оно досталось двум братьям. Но жадность к деньгам разорвала даже братскую связь: во время ловли воздвигались убийства и войны, из-за рыб проливалась человеческая кровь. Божиим промышлением сюда прибыл св. Григорий. Он увидел борьбу неистовствующих родных братьев и постарался расследовать причины вражды, но не нашел никакой другой, кроме лова рыбы. Св. Григорий, пользуясь наступившим по случаю его прибытия затишьем в борьбе, обратился к братьям с увещанием не разрушать братского мира из-за жадности стяжания и пригласил их пойти с ним на берег озера, обещая силою Господней освободить их от жестокого спора. На виду всех он воткнул палку, которую держал в руке, на самом краю воды озера [160], стал на колени и произнес молитву, в которой просил Господа умилосердиться над братскою кровью юношей и повелеть, чтобы прокляты были воды, из-за которых они забыли о братской любви, и чтобы здесь было поле, вспахиваемое плугом и обильное полевыми плодами. Как только он окончил молитву, вода исчезла и братьям осталось сухое поле [161].

В повествовании об осушении озера наблюдается большое согласие. Но и здесь есть такие особенности в изложении Григория Нисского, которые говорят о том, что он написал это повествование в наиболее первоначальном виде: Григорий Нисский различает первую безуспешную попытку св. Григория прекратить раздор и вторую, окончившуюся уничтожением предмета спора. Между этими попытками должен был пройти значительный промежуток времени, в который между братьями возгорелась открытая борьба. Между тем в сирийском житии и у Руфина два события соединены. Более невероятно предполагать, что Григорий Нисский выдумал первую попытку, чем другое, что в предании мало–помалу первоначальный неуспех св. Григория ослабел и исчез. Самое осушение по Григорию Нисскому произошло после ночной молитвы св. Григория — утром. По сирийскому житию и по Руфину молитва и самое чудо совершаются пред собравшимся народом. Нельзя ли видеть здесь обычного явления, что с течением времени чудесный элемент усиливается, и чудо совершается в присутствии многих свидетелей? Если к этому присоединить различия между сирийским житием и Руфином в передаче действий и речей св. Григория, что Руфин не говорит о знатном муже, о друзьях, пославших к св, Григорию сообщить об угрожающей опасности крайнего обострения раздора, а сирийское житие не упоминает, что раздор происходил каждый раз во время ловли, то детальное сопоставление повествований покажет, что на долю предполагаемого письменного источника остается очень мало общего материала, который был бы точно воспроизведен во всех повествованиях.

г) Ограждение города от разливов реки Лика. Св Григорий Нисский об этом чуде рассказывает так. В понтийской стране протекает река, самым именем указывающая на быстроту и неукротимость течения, ибо по вреду, причиняемому ею, называется Λύκος (волк). Высокие горы в Армении, служащие истоком ее, дают ей обильную воду. “Протекая по подошвам гор, она особенно переполняется зимними потоками. В низменностях она в некоторых местах выходит из русла на обе стороны, затопляя водою все, так что жители подвергаются неожиданным опасностям: погибают не только растения, посевы и животные, ho и дома и люди. Жители принимали все меры для предотвращения зол: набрасывали камни, устраивали насыпи, но не могли остановить наносимых водою бед. Когда слух о совершаемых св. Григорием чудесах распространился повсеместно, то все жители этой страны: мужи, жены, дети — направились к св. Григорию с просьбой даровать им какое-нибудь облегчение от постигающих бед. Чтобы еще более возбудить в нем сострадание, они просили лично посмотреть на несчастие и убедиться, что им невозможно перенести своих жилищ и что во всякое время им грозит смерть от напора воды. Св. Григорий пришел на место. Ему указали уклонение реки; самые следы бедствия были ясны, потому что это место от разлива вод было изрыто и представляло глубокие ямы. Св. Григорий указал собравшимся, что изменять направление течения воды — дело не человеческое, — только божественная сила может сделать это. Св. Григорий великим гласом молитвенно призвал Христа придти на помощь в предлежащем деле и водрузил жезл, который держал, в испорченное водою место берега. Так как земля была влажна и илиста, то жезл был воткнут глубоко. Помолившись Богу, чгобы это было преградою беспорядочному стремлению воды, св. Григорий возвратился домой. Немного времени спустя, жезл пустил корень в берег реки и вырос в дерево. Для реки это дерево послужило пределом течения, а для жителей служит „зрелищем и предметом исторического рассказа“: когда река, переполняясь от дождей и ручьев, несется с страшным шумом, то ударяясь поверхностию волн о ствол дерева, опять поднимается вверх и направляется к средине русла, как бы боясь коснуться этого дерева. Имя этому дереву даже доныне „жезл“, и оно во все время сохраняется местными жителями на память о благодати и силе Григория [162].

Сирийское житие в сжатом виде излагает то же и в такой же последовательности, отличаясь, как и в других повествованиях, большею подробностью в речах [163]; кроме того, в нем неопределенно указано место чуда и водружения жезла. Все-таки и здесь общее впечатление получается в пользу сравнительной первоначальности повествования Григория Нисского, так как молитвы являются доказательством позднейшей обработки.

д) Избрание кузнеца Александра во епископа. Слух о чудесах св. Григория распространился по всей стране, и все уверовали, что они производятся силою веры во Христа; повсюду распространялась проповедь, многие крестились, везде учреждалось священство. Из одного соседнего города — Коман явилось к св. Григорию посольство просить его придти к ним и „находящуюся у них церковь утвердить священством“. Св. Григорий исполнил их просьбу. Он несколько дней проповедовал у них. Когда наступило время избрать кого-нибудь во епископа устроенной у них церкви, то умы главных лиц в городе обращены были на людей, отличавшихся красноречием, знатностью рода и прочими внешними достоинствами. Голоса разделились, и св. Григорий ожидал себе указания свыше. Не обращая внимания на мнения о каждом из избираемых, он смотрел на одно, не проявлял ли кто и прежде этого избрания строгостию жизни и нравственности в своей жизни добродетели. Он просил обратить внимание и на тех, кто по внешнему образу жизни беднее других, так как и между таковыми может найтись человек, который по душевному богатству выше обладающих внешними достоинствами жизни. Один из главных избирателей счел за оскорбление мнение св. Григория, что из простого народа могут найтись более достойные святительства, и с насмешкою сказал св. Григорию, что в таком случае остается призвать к святительству угольщика Александра. Хотя это было сказано с целью укорить св. Григория за его строгость в отношении к лучшим людям, однако от этих слов у св. Григория явилась мысль, что не без воли Божией Александр пришел на память избирателям и о нем заговорили. На вопрос св. Григория, кто этот Александр, один из присутствующих со смехом вывел на средину мужа, одетого в худое рубище и то не на всем теле, с запачканными в угле руками, лицом и всем телом. В таком виде он был предметом общего смеха. Но для прозорливого св. Григория открывалось иное: муж в крайней бедности и в презренном виде обращает внимание только на себя и как бы радуется той наружности, которая для неопытных глаз служила предметом смеха. Дело в том, что Александр не по нужде и бедности избрал такой образ жизни, но был некоторого рода философом, как показала последующая жизнь, и был выше прочих; так что сподобился мученичества, окончив жизнь свою огнем; но он старался скрыть это, потому что низко ценил то благополучие, о котором заботятся многие, и за ничто считал эту жизнь, стремясь к высшей и истинной жизни. Чтобы лучше успеть в стремлении к добродетели, он старался искусно скрыть свои достоинства под самым низким родом занятий. Кроме того, находясь в цветущей юности, он считал опасным для целомудрия обнаруживать красоту своего тела. Поэтому он добровольно взял на себя ремесло угольщика: при таком роде занятия тело упражнялось в трудах, красота покрывалась угольною нечистотой, а добываемые этими трудами деньги употреблялись в пособие к исполнению заповедей.

Св. Григорий вывел Александра из собрания, тщательно расспросил его обо всем, касающемся его, поручил его прибывшим с ним, приказав исполнить, что было нужно, а сам возвратился в собрание для поучения народа, предложив беседу о священстве. Своей беседой он удерживал собрание до тех пор, пока служащие ему, исполнив его повеление, возвратились с Александром, уже омытым от сажи в бане и одетым в собственные одежды св. Григория, — это им приказано было сделать. Когда все обратили взоры на Александра, то дивились такому явлению. Сказавши укорительное наставление собравшимся, св. Григорий посвятил Александра, законным образом низведши на него благодать священства. Когда все просили новопоставленного святителя сказать какое-либо слово к церкви, то Александр тотчас же доказал справедливость суждения о нем св. Григория: его слово исполнено было ума, хотя и мало украшалось цветами красноречия. По этому поводу один юноша из Аттики посмеялся над недостатками его речи, что она не украшена аттическим искусством, но был вразумлен божественным видением голубей, сияющих неописанною красотою, причем ему было разъяснено, что это те самые голуби Александра, над которыми он посмеялся [164]. Так излагает дело Григорий Нисский.

В сирийском житии это же событие передается так. В стране был небольшой город, подчиненный в церковном отношении епископу Неокесарии. В нем умер епископ. Клирики пошли в Неокесарию, чтобы там получить для себя пастыря. Они вручили св. Григорию список лиц, из числа которых можно было избрать епископа. В нем между прочим оказалось имя мужа, имевшего многие недостатки, но который внесен был в список ради богатства. Между клириками был один ревнитель; услышав это имя в списке, он сказал, что никого не следует избирать в епископа, кроме кузнеца Александра. Св. Григорий, услышавши это, понял., что история с кузнецом Александром возникла не случайно. Он отпустил клириков, а сам обратился с молитвою к Богу, прося избрать мужа, благоугодного Ему. Голос с неба сказал ему, что он не должен никого ставить во епископа. кроме кузнеца Александра. На вопрос св. Григория, кто покажет ему этого мужа, божественный голос сказал ему, что он может получить сведения об Александре от того мужа, у которого он работает. Св. Григорий послал за этим мужем, и последний сказал, что Александр притворяется человеком, ни к чему непригодным, а на самом деле работает хорошо; из своего заработка — более 150 грошей — он берет только 50 на пропитание, а остальное раздает бедным; он мяса не ест и вина не пьет, и никто еще не видел, чтобы он мылся в бане. Но от времени до времени у него в словах сказывается такая мудрость, какой не говорили и философы мира. Св. Григорий просил этого мужа под каким-либо предлогом привести к нему Александра, что и было исполнено. Александр, явившись к Григорию, начал притворяться несмысленным и говорить странные слова.

Однако св. Григорию он сразу же показался сияющей звездой. Он с заклинанием просил Александра не притворяться и показать себя в настоящем виде, сказать, откуда он. Александр, убоявшись заклинания, рассказал ему, что он сын Максимиана из Рима [165], что по смерти отца он продал все доставшееся ему по наследству и раздал бедным, а рабов отпустил на свободу, решив, что для души, любящей Бога, предпочтительнее в этом мире находиться в бедности. Св. Григорий, выслушав признание Александра, воздал хвалу Богу, даровавшему такое сокровище в глиняном сосуде, и тотчас посвятил его. По просьбе народа св. Григорий предложил ему взойти на кафедру и наставить народ своими божественными изречениями. Своею речью Александр привел всех в удивление. После этого Александр удалился к своей пастве, а св. Григорий в пространной молитве благодарил Бога, пославшего ему мужа Александра.

Таким образом, сирийское житие говорит о смерти епископа Александра и о клириках, которые пришли к св. Григорию просить себе нового епископа. У Григория Нисского, более согласно с историей распространения христианства в Понте, указано, что св. Григорий основал церковь в г. Команах и поставил туда епископа, причем выборы производятся обществом верующих при содействии митрополита. Далее у Григория Нисского имя угольщика Александра названо одним из участников собрания в насмешку, но св. Григорий увидел в этом указание свыше. В сирийском житии имя кузнеца Александра называет один из ревностных клириков, и св. Григорий, после молитвы, получает повеление этого Александра посвятить во епископа и получить сведения о нем у хозяина его. Св. Григорий Нисский совершенно просто сообщает, что Александра обмыли, одели в одежды самого святителя, после чего он вызвал в собравшихся уже не насмешки, а удивление. Он произносит хорошую, но простую речь, чем вызывает насмешки юноши, вразумленного потом в видении. По сирийскому житию, Александр рассказывает о своем происхождении, об отречении от богатства, и после посвящения произносит речь, вызвавшую общее удивление. Из сопоставления обоих повествований вытекает, что Григорий Нисский просто и естественно изображает историческое событие, тогда как сирийское житие разукрасило его, дополнив молитвами и речами и усилив элемент сверхъестественного. По Григорию Нисскому, св. Григорий является опытным руководителем церковного собрания, умеющим соблюсти церковные интересы при явном обнаружении недостойной страстности у собравшихся. По всему этому нельзя сомневаться, что Григорий Нисский историческое событие в существенном изобразил верно, в то время как сирийское житие чудесно разукрасило его и представило во многом измененным. В отношении к вопросу об источниках обоих повествований, в виду значительных уклонений их друг от друга, не представляется возможным и здесь допустить письменную первооснову.

П. Кёчау (S. 236) видит несомненные признаки позднейшего расширения сирийцем первоначального повествования, данного у Григория Нисского, в следующих чертах истории: а) присоединение лица хозяина, у которого Александр был работником: божественный голос повелевает Григорию привлечь этого мужа, как свидетеля в пользу преимуществ Александра. Кузнец теперь свидетельствует, что его работник живет как совершенный аскет, мяса не ест, вина не пьет, не моется и свой скудный заработок разделяет с бедными. Потом кузнец хитростью приводит своего работника к Григорию, который посвящает его, не смотря на его противодействие. Личность кузнеца, как поручителя за достоинство Александра, очевидно, введена была в то время, которое только совершенных аскетов считало достойными епископской кафедры. Этим введением лучше, чем у Григория Нисского мотивировано быстрое решение Григория, который только упоминает, что Григорий достаточно осведомился о личности Александра; б) расширено сказание и заклинанием Григория, который принуждает этим Александра открыть о себе истину и сообщить о своем происхождении и своей прежней жизни, равно как и в) пространным разговором и длинной молитвой Григория к концу истории. Может быть, происхождения этих прибавок нужно искать в Команах.

Пo мнению В. Рисселя (S. 230), прямое указание на Александра одним ревнителем Божьего дела гораздо лучше подходит к характеру целого рассказа, чем искусственное изложение у Григория Нисского, по которому один из присутствующих, удивленный требованием св. Григория обратить внимание и на людей низшего происхождения, пророчески воскликнул, что–тогда можно взять угольщика Александра, в чем Григорий потом увидел божественное указание. Первоначальнее и с общим ходом повествования сообразнее, по мнению Рисселя, также известие сирийского жития, что от покрытого угольной пылью, при его вступлении в епископские покои исходило сияние, вопреки рассказу Григория Нисского, по которому Александр должен был сперва вымыться и только потом, когда он, одетый в пышные (?) одежды Григория, вновь появился в собрании, привлек к себе удивление всех. Точно также обоснование особенного образа жизни Александра в сирийском житии гораздо проще и яснее, чем у Григория Нисского. Но не следует ли и в этом видеть стремление составителя сирийского жития усилить элемент необычайного и чудесного?

е) Обман иудеев и наказание их. Всем было известно, что св. Григорий преимущественно заботился о том, чтобы всегда подавать утешение нуждающимся. Два еврея, имея в виду прибыль, или вознамерившись посмеяться над св. Григорием, подстерегали его на возвратном пути. Один из них, притворившись мертвым, лежал на краю дороги, а другой как бы оплакивал умершего и просил мимо идущего Григория подать, сколько возможно, на прикрытие тела умершего. Св. Григорий тотчас же снял верхнюю одежду, возложил ее на умершего и отправился в дальнейший путь. Когда св. Григорий отошел на значительное расстояние, плакавший стал смеяться и заставлял лежавшего встать, но последний не слыхал голоса и не чувствовал толчков, а лежал в одинаковом положении: он оказался действительно мертвым [166].

В сирийском житии эта история воспроизведена согласно с повествованием Григория Нисского, с тою только разницей, что введен разговор иудеев между собою и обращение плачущего иудея к св. Григорию; кроме того, по сирийскому житию св. Григорий отрезал половину плаща для покрытия тела умершего. Но у Григория Нисского повествование оканчивается сообщением, что притворявшийся иудей оказался мертвым, и в оправдание такой кажущейся жестокости он напоминает пример ап. Петра, наказавшего смертию Ананию. Сирийское житие продолжает рассказ таким образом: когда иудей увидел, что товарищ его действительно мертв, он догнал св. Григория, признался в обмане, объяснив, что это сделано по бедности, и умолял, по примеру Господа, оказывавшего милосердие к негодному еврейскому народу, явить свою благость и к ним, так как умерший имеет жену и детей, которые ожидают его. Св. Григорий возвратился, помолился над умершим, взял его за руку, и тот встал. Все бывшие при этом прославили Бога, а иудеи приняли крещение и сделались верными монахами [167].

Это дополнение рассказа по сравнению с повествованием Григория Нисского показывает, с одной стороны, что сирийское житие представляет собою позднейшую версию его, отвечающую на естественное желание видеть конец этой истории более согласным с общим характером личности милостивого святителя и более назидательным, а с другой, ясно подтверждает высказанную уже мысль о том, что сходство зависит не от письменного первоисточника, так как едва ли можно предположить, чтобы Григорий Нисский опустил окончание рассказа, если бы оно было в первоисточнике. Заключение не могло быть опущено Григорием Нисским и ради уменьшения элемента чудесного, так как и умерщвление посредством плаща нельзя назвать естественным явлением. Наконец, непонятно, почему у Григория Нисского эта история помещена в конце, а в сирийском житии в начале, и как это согласить с предположением общего источника. Не следует ли скорее допустить, что этот рассказ в устном предании не был фиксирован и поэтому ставился в различной последовательности [168].

ж) Исцеление одержимого юноши. Во время одного coбрания под открытым небом в какой-то местности той страны все удивлялись поучениям св. Григория. В это время мальчик закричал к собравшимся, что учитель не от себя говорит, но другой, стоящий близ него, произносит слова. Когда, по окончании собрания, к св. Григорию привели мальчика, то он сказал присутствующим, что отрок не свободен от демона, и, снявши с плеч своих омофор, приложив его к дыханию своих уст, возложил на юношу. Юноша начал биться и кричать, бросаться на землю, метаться, словом, испытывать все, чем страдают одержимые демонами. Когда св. Григорий возложил руку и прекратил его припадки, то демон оставил юношу, и он, пришедши в прежнее состояние, уже не говорил более, что видит кого-то близ св. Григория [169].

В сирийском житии суть рассказа передана согласно с повествованием Григория Нисского; но в подробностях есть особенности, характерные для сирийского жития. У Григория Нисского изгнание демона последовало по окончании собрания, в сирийском житии непосредственно за словами юноши. По Григорию Нисскому св. Григорий возлагает на юношу свой омофор (όθόνιον), а по сирийскому житию — кусок верхней одежды самого юноши. Наконец, сирийское житие дополняет повествование сообщением слов, произнесенных демоном после повеления св. Григория, и угрозы его, раздавшейся в воздухе, что языческий царь отомстит за него Григорию [170]. Это сообщение служит переходом к следующему рассказу о гонении на христиан.

з) Гонение на христиан, удаление св. Григория в пустыню, спасение его от преследования, видение мученичества Троадия, удостоверение в этом бывшего жреца и победа его над демоном в бане. Все перечисленные события у Григория Нисского поставлены в тесной связи между собою. Сильное распространение христианства и причиняемый им ущерб язычеству вызвали гнев в представителе римской власти, который послал начальникам народов указ, угрожая им самим наказаниями, если они не примут самых решительных мер, чтобы поклоняющихся Христу опять привести к отеческому служению. В той провинции правителем был такой человек, который для исполнения злого намерения не нуждался в высочайшем повелении, будучи сам от природы кровожаден и ненавидя христиан. Началось гонение, ужасы которого Григорий Нисский описывает подробно. Св. Григорий, видя, что, по слабости человеческой природы, многие не могут подвизаться за благочестие до смерти, посоветовал своей пастве на некоторое время удалиться от страшной напасти, считая для них за лучшее бегством спасти свою душу, чем оказаться беглецами веры. Чтобы убедить других, что нет опасности для души спасать веру бегством, св. Григорий подал пример к удалению, сам, прежде других, удалившись от грозящей опасности. Между тем начальники стремились захватить именно его, чтобы, пленив вождя, разрушить строй веры. Св. Григорий. удалился на одну гору вместе с бывшим языческим жрецом, который был облечен уже благодатию диаконства. Гонители по указанию некоего мужа настигали их в большом множестве: одни стерегли подошву горы, чтобы он не ушел, другие искали его на горе и уже направляли свой путь к нему. Тогда св. Григорий приказал своему спутнику стоять твердо и непоколебимо, уповая на Бога, с воздетыми руками и не устрашиться, если бы даже гонители были вблизи. Сам он также стал с неподвижным взором, распростертыми руками и в прямом положении, взирая на небо. Прибежавшие к ним осмотрели место со всех сторон, обошли все кусты на дороге, обыскали тщательно все возвышения скал и углубления ущелий, потом устремились к подошве горы, думая, что св. Григорий обратился в бегство и попался в руки стороживших у подошвы горы. Но и там его не оказалось. Преследовавшие утверждали, что на том месте, которое было указано им, они не видали никого, кроме двух деревьев на недалеком расстоянии друг от друга. Доносчик, когда преследовавшие удалились, нашел св. Григория со спутником стоящими на молитве, понял, что они гонителям показались деревьями, и уверовал во Христа.

[150] По мнению В. Рисселя (S. 234) уклонение Григория Нисского здесь обусловливается церковно–правовыми соображениями: он при выборе Григория во епископы всю инициативу приписывает епископу Федиму, как митрополиту, который здесь таким образом действует по 4–му правилу Никейского собора 325 года, в то время как у сирийца инициатива выбора исходит от клириков. Неосновательность этого суждения очевидна.

[151] 2) Русск. пер., §§ 11 и 15, стр. 13 и 17.

[152] По мнению В. Рисселя (S. 236), сообщение о внезапно явившихся на стене буквах и о последовавшем уже затем явлении Девы Марии и апостола Иоанна у Григория Нисского соединено в одно повествование ради упрощения чудесного, с чем невозможно согласиться, так как естественнее признать расширение чудесного в сирийской повести. В. Риссель находит (S. 231) изображение апостола Иоанна в ночном видении у сирийца более простым и представление его с книгою в руках более характерным; но почему, — это не выясняется.

[153] Migne PGr., t. 46, col. 913; русск. перев., ч. 8, стр. 149–152.

[154] Русск. пер. § 5, стр. 5–6.

[155] В Eusebius Werke, bearb. v. Ed. Schwartz u. Th. Mommsen, p. 964–955.

[156] Там же, р. 954.

[157] Первоначальное, по мнению В. Рисселя, здесь находится, очевидно, у сирийца, который нечистого духа, обитающего в храме и дающего ответы на вопросы жреца, называет просто демоном; Руфин этого бога–оракула называет именем Аполлона, почему и письмо адресовано ему; Григорий Нисский, который, равным образом, изображает храм, как место оракулов, говорит уже о многих демонах, почему и письмо он направляет к высшему из демонов, т. e. по новозаветному словоупотреблению (Мф. XII, 24 сл.) — к сатане. Но в этом доказательстве нет убедительности.

[158] Migne. PGr, t. 46, col. 925 sq.; русск. перев., ч. 8, стр. 159–164.

[159] Русск. пер., § 9, стр. 8–9.

[160] Virgam quam tenebat in manu ad primas litoris undas defigit — черта в рассказе, которая, как уже заметил и В. Риссель (S. 239), принадлежит к повествованию о преграждении реки Лика. Если Руфин, как говорит В. Риссель (S. 240), теснее примыкает к тексту первоисточника, то такое смешение едва ли могло случиться „по недосмотру“. Напротив, оно очень просто объясняется тем, что уже ко времени Руфина границы отдельных сказаний были перемешаны, и отдельные черты присоединялись то к той, то к другой повести.

[161] В Eusebius Werke, p. 953–954.

[162] Migne P. Gr., t. 46, col. 929; русск. перев., ч. 8, стр. 164–168.

[163] Русск. перев., § 8, стр. 7–8.

[164] Migne, PGr., t. 46, col. 933.; русск. перев., ч. 8, стр. 169–116.

[165] По мнению В. Рисселя (S. 236), у Григория Нисского опущено имя отца Александра потому, что знатный „Максимиан из Рима“легко мог напомнить такое же имя императора, как будто это имя считалось исключительно императорским хотя бы и в самом Риме.

[166] Migne, PGr., t. 46, col. 940 sq.; русск. перев.. ч. 8, стр. 176–179.

[167] Русск. перев., § 4, стр. 4–5.

[168] Hilgenfeld Неіпr., в „Zeitschr. f. wiss. Theol“. 1898, S. 452–453, приводит несколько фактов, которые делают вероятным, что сообщенные о Григории Чудотворце рассказы во всяком случае были широко распространены и устно: они перенесены были также и на других мужей; но это было более возможно, если источником было не письменное, а устное предание. Один из них имеет прямое отношение к рассматриваемому повествованию. В сирийском жизнеописании Иакова Низибийского († 338 г.), которое Bedjan издал в т. Acta martyrum et sanctorum, p. 262–273, находится рассказ, который точно согласуется с повествованием об обмане Григория иудеями и наказании их. Здесь сказано (р. 267): „Но далее некоторые люди пытались обмануть святого и сказали одному из своих товарищей: ты ложись, как мертвый, — может быть, мы получим что-нибудь от него. Тогда один из них лег на плащ, и его товарищи понесли его. Они стали просить Иакова, чтобы он уплатил за погребение. Святый принял их просьбу и молился Богу как за мертвого, чтобы его грехи были прощены, и он был принят в лик святых, и дал им, что они просили у него. И когда он молился, отлетела душа того, который притворялся мертвым. Когда святый удалился от них на небольшое расстояние, его товарищи приступили к нему и стали говорить ему, чтобы он встал. Нo тот не отвечал. Они подошли к нему и увидели, что он давно был мертв. Тогда они побежали, догнали святого Иакова и молили его и целовали его руки и ноги и откровенно изложили причину своей дерзости: именно вследствие нашей нужды мы так поступили. Они молили его, чтобы он простил им грех и возвратил душу этого мужа в его тело. Он внял их просьбе в надежде на милосердие Божие и совершил чудо, и по молитве его возвратилась душа в свое жилище. — Здесь важно отметить, что конец сказания передается согласно с сирийскою повестью о св. Григории Чудотворце. Созомен в Церковной истории (VII, 27) передает подобное же чудо св. Епифания, в котором, вместо иудеев, действующими лицами являются нищие. Созомен знает, что такое же чудо совершено было и Григорием Чудотворцем.

[169] 2) Migne, PGr., t. 46, col. 941; русск. перев., ч. 8, стр. 179–180.

[170] Русск. перев., § 12, стр. 15.