— Чем же именно, моя дорогая?
— В моем понимании это наивысшая похвала. Я ведь прямо так и написала, что по своей утонченной натуре и душевному благородству она напоминает мне тебя.
— А между тем эта особа — крашеная блондинка и носит светло-ореховый джерсовый костюм. По-твоему, и в этом мы с нею схожи?
— Ты ведь тоже очень следишь за своими нарядами, Гиза.
— Меня обязывает к этому положение, которое я занимаю в доме сына. Но, видишь ли, Даже самые дорогие мои парижские туалеты приличествуют моему возрасту. Что же касается волос, то я, как ты знаешь, не блондинка, а седая.
— Тебе и тут повезло, седина у тебя дивная. Хотя, признаться, я не вижу греха в том, что кто-то красит волосы.
— И ты еще пытаешься ее защищать?
— Нужна ей моя защита! Да в наше время миллионы и миллионы женщин красят волосы.
— Повтори, пожалуйста, что ты сказала!
— Чего повторить?
— Последнюю свою фразу.
— А что я такого сказала? Действительно, сейчас миллионы женщин красятся.
— Так я и подозревала.
— Что именно?
— Подозревала, что ты буквально во всем подражаешь этой своей Пауле.
— В чем это я ей подражаю?
— Ты тоже превратилась в блондинку?
— Ума не приложу, с чего тебе это взбрело в голову…
— Отвечай: да или нет?
— Должна тебе сказать, Гиза, ты меня удивляешь.
— Тогда поклянись, что не красилась. Самым дорогим поклянись: памятью покойного отца.
— Вот еще, давать такую клятву из-за сущих пустяков!
— Значит, ты все-таки блондинка?
— Вовсе я не блондинка.
— Следует понимать, что дражайшая Паула посоветовала тебе какой-то другой оттенок?
— Ну, можно ли в таком тоне говорить о человеке, который спас нас с мужем от голодной смерти?
— Я говорю о тебе.
— А достается Пауле.
— Меня тревожит только твоя участь.
— Ну так пусть моя участь тебя не тревожит.