Ламетри: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Исследования развития эмбриона, выполненные Сваммердамом, де Граафом, Левенгуком, Мальпиги тогда, когда микроскопическое наблюдение изменений, претерпеваемых половыми клетками, было еще невозможно, привели этих ученых к выводу, что на любых стадиях своего развития эмбрион содержит в миниатюрном виде все элементы взрослого организма, формирование которого сводится к увеличению составных частей зародыша. Эта концепция — преформизм, — распространившаяся в конце XVII в., господствовала в естествознании XVIII в., ее разделяли Галлер, Ш. Бонне и почти все другие видные биологи века.

Преформизм, отрицание возникновения чего-либо нового в процессе развития от зародыша до взрослой особи, вполне гармонировал с царившим в XVIII в. мировоззрением, центром которого является представление об абсолютной неизменяемости природы. Согласно этому взгляду, природа, каким бы путем она сама ни возникла… оставалась всегда неизменной… (1, 20, 348–349). Неизменность приписывали и небесным телам, и поверхности Земли, и ее флоре и фауне. Взгляда Линнея, считавшего, что и число видов растений и животных, и все их особенности не изменялись с «сотворения мира», придерживались ученые (Ш. Бонне и др.) почти так же единодушно, как богословы.

С преформизмом и представлением о неизменности живой и неживой природы сочетался финализм — объяснение строения растительных и животных организмов «конечными причинами», т. е. целями, к достижению которых бог направляет строение тела и поведение всего живого. Хотя в XVIII в. господствовала эта плоская телеология, материалистическая философия «настойчиво пыталась объяснить мир из него самого, предоставив детальное оправдание этого естествознанию будущего» (1, 20, 350).

Убедительным подтверждением этой мысли Энгельса является деятельность Ламетри. Ламетри выступил и против господствующего представления о неизменности видов, и против преформизма, и против финализма (ср. 29, 61). Он был первым (и длительное время единственным) автором, поддержавшим гипотезу де Майе, было бы «более правильным, — пишет Ламетри, — предположить, что море, которое, вероятно, первоначально покрывало поверхность нашей планеты, было плавучей колыбелью всех существ…» (2, 399). Отрицание того, что поверхность Земли была «от сотворения мира» в точности такой, какова она ныне, было в то время неслыханной дерзостью.

Особенно интересны высказывания Ламетри о прошлом флоры и фауны. Ученые были убеждены в их неизменности. Единственным естествоиспытателем, поставившим под сомнение эту неизменность, был Бюффон. Но прошло немало лет после смерти Ламетри, прежде чем Бюффон отважился на это. Еще в 1753 г. он писал: «Однажды признав, что у растений и животных имеются семьи, что осел принадлежит к семье лошади и отличается от нее лишь потому, что выродился, можно будет равно сказать, что обезьяна принадлежит к семье человека и что она лишь выродившийся человек», а это привело бы к возмутительному, противоречащему Библии взгляду, будто «все животные произошли от одного животного, которое, совершенствуясь и выражаясь, с течением времени произвело все прочие породы животных» (42, 354; 355). Лишь в 1766 г., когда обнаружилось, что некогда существовали давно вымершие мамонты, Бюффон допускает возможность, что вымирали и другие виды, что возникали виды, ранее не существовавшие. Такова была позиция самого радикального ученого из естествоиспытателей.

Для отношения философов к этому вопросу типична точка зрения Вольтера, считавшего неизменность живой и неживой природы такой бесспорной истиной, что он поднял на смех книгу де Майе. Лишь Дидро высказался за изменчивость видов уже в «Письме о слепых…» (1749) и в «Мыслях об объяснении природы» (1754). В целом же идею развития видов в первой половине века не поддерживал почти никто. Сама эта идея очень древняя, ее разрабатывали еще Гераклит, Ксенофан, Демокрит, Эпикур, Лукреций. Новаторство Ламетри состояло не только в защите концепции, представлявшейся нелепой почти всем образованным его современникам, но и в выдвижении естественнонаучных доводов в пользу этой концепции, и в последовательном ее проведении вплоть до вывода, что и человек — продукт эволюции видов.

Еще в 1747 г. философ писал, что до возникновения языка наши предки были животными и отличались от прочих животных лишь «тем, чем обезьяна отличается и в настоящее время». Тогда у них не было мышления. Лишь постепенно, в течение длительного времени эти животные превратились в людей. В «Системе Эпикура» (1750) эволюционная концепция изложена подробно: первые поколения живых существ были либо лишены каких-нибудь необходимых органов, либо эти органы были плохо устроены, «только те животные могли выжить, сохраниться и размножиться, у которых… не отсутствовало ничего существенного», лишенные же чего-то абсолютно необходимого «должны были умереть или весьма скоро после появления на свет, или… не произведя потомства» (2, 394). «Материи пришлось пройти через бесчисленное количество всяких комбинаций прежде, чем… различные породы достигли того совершенства, какое они имеют…» Результат этого процесса — человек. Устроенный совершеннее нижестоящих животных, он возникает позднее их. «…Предполагать, что люди того и другого пола существовали всегда в готовом виде», значило бы допустить нечто маловероятное, даже невозможное (там же, 395; 393). В середине XVIII в. нелегко было найти естественнонаучные доводы в пользу эволюционной теории. Но Ламетри мобилизует все, что можно было найти: знакомый ему материал сравнительной анатомии, говорящий о родстве между видами животных и человеком, данные науки его времени о связи между строением органа, его функцией и потребностью животного. Он выдвигает мысль, что возникновение новой потребности, порожденное изменением условий жизни, приводило рано или поздно благодаря естественному отбору к возникновению соответствующего органа: здесь в известной мере предвосхищалась идея Ламарка. Чем меньше потребностей у данного вида и чем они беднее, тем ниже ступень «лестницы» живых существ, на которой этот вид находится.

Ламетри привлекает данные собственных наблюдений и наблюдений других ученых над людьми, от рождения лишенными некоторых органов. Если такое случается ныне, то на заре эволюции это случалось чаще; позднее, по мере выживания лишь существ, лучше организованных, такие случаи стали реже (см. там же, 395). С этой мыслью тесно связан отстаиваемый Ламетри взгляд, что в развивающемся из сперматозоида зародыше возникают органы и особенности, которых ни в сперматозоиде, ни в зародыше на ранних стадиях не было, что у родившейся особи в процессе ее жизни тоже возникают черты, каких она не имела при рождении. Защищая эту точку зрения эпигенеза, выступая против преформизма, философ доказывал, что и в развитии видов (филогенез), и в развитии индивидов (онтогенез) происходит не просто рост того, что было, а возникновение новых, ранее не существовавших органов и свойств.

Все рассуждения Ламетри по этому вопросу направлены против финализма. В силу законов природы, пишет он, из тысячи животных со случайно возникшими вариантами зрительного органа должно было выжить не более двух особей, у которых оказался удачный вариант и которые смогли дать потомство. «Природа создала глаза совсем не с той целью, чтобы видеть», и вообще никакой цели при возникновении различных органов никто не преследовал. Их возникновение— неизбежный результат естественного процесса. «Подобно тому как в силу некоторых физических законов невозможно, чтобы у моря не было приливов и отливов, точно так же благодаря определенным законам движения образовались глаза, которые видят, уши, которые слышат, нервы, которые чувствуют, язык, то способный, то неспособный к речи в зависимости от его организации; наконец, эти же законы создали органы мысли». Сходство произведений природы с тем, что создают люди, преследуя известные цели, приводит к «соблазну предположить, что она имеет некую цель» (2, 396; 398; 397). На деле это сходство — следствие того, что люди подражают природе.

Вместе с развитием видов эти доводы обосновывают единство живой природы.

Глава V

Человек-машина

Вопреки утверждению некоторых его интерпретаторов не в человеке видит Ламетри ключ к пониманию окружающего нас мира, а, напротив, исходя из знаний о различных областях этого мира, он исследует человека, выясняет его место на «лестнице природы».

Регулярный характер питания, дыхания, размножения растений, говорит философ, обеспечивается особыми образованиями; называя их перипатетическим термином «растительная душа», он лишь подчеркивает, что это — часть тела растения, управляющая «всем механизмом размножения, питания и роста» (2, 78). Указывая, что саморегуляция многих жизненных процессов имеет место и у растений, и у животных, Ламетри выдвигает гипотезу (подтверждаемую современной наукой), что в обоих случаях эту саморегуляцию осуществляют аналогичные образования «чисто материального характера»; они лишены способности чувствовать и могут в обоих случаях называться «растительной душой».

Резко выступая против взгляда, что животные лишены способности чувствовать, Ламетри вслед за Монтенем и Бейлем заявляет, что с таким же основанием можно было бы отрицать способность чувствовать у людей: «…я не имею иных доказательств чувств других людей, кроме знаков, которые они мне подают» (там же, 74), но не менее красноречиво говорят о чувствах животных знаки, подаваемые ими. С другой стороны, поведение ребенка, еще не научившегося говорить, показывает, что его переживания ничем не отличаются от чувств животного. Говоря о «смехотворности» «нелепой теории», что «животные — простые машины», Ламетри публикует специальную работу «Животные— большее, чем машины». Дидро дословно повторял Ламетри, когда четверть века спустя писал о животном: «Станете ли вы утверждать вместе с Декартом, что это — простая машина подражания? Но над вами расхохочутся малые дети, а философы ответят вам, что если это машина, то вы — такая же машина» (16, 150).

Изучая труды исследователей анатомии мозга животных и человека Уиллиса, Ланчизи, де ла Пейрони, Ламетри констатирует, что органом, посредством которого животное воспринимает впечатления из внешнего мира и само на них реагирует, является известная часть мозга («чувствующая душа»). «Множество опытов показало нам», что животное воспринимает ощущения «в мозгу, так как, когда эта часть тела значительно повреждена, животное лишается чувств, способности различать и познавать. Все части тела, находящиеся выше ран и перевязок, сохраняют связь между собой и мозгом; чувствительность теряется ниже, между перевязкой и конечностями» (2, 80). Впечатления, полученные из внешнего мира, передаются по нервам от органов чувств в мозг, и по нервам же передается от мозга толчок, приводящий в движение какую-то часть тела, если движение совершается произвольно.

Чем беднее мир чувств животного, чем менее оно понятливо, тем меньше его мозг. На низшей ступени этой лестницы находятся насекомые (к ним в XVIII в. относили всех беспозвоночных), выше — рыбы, затем — птицы, четвероногие и, наконец, человек. «В общем и целом форма и строение мозга у четвероногих почти такие же, как у человека… лишь с той существенной разницей, что у человека мозг в отношении к объему тела больше, чем у всех животных, и притом обладает большим количеством извилин» (там же, 203). Философ отмечает два наблюдения Уиллиса: что существует большое сходство между мозгом птиц, щенят и детей и что одна часть мозга, очень развитая у человека, последовательно уменьшается у обезьяны и ниже ее стоящих животных.

Нервные волокна, пишет Ламетри, — это трубочки, содержащие идущие один за другим шарики и нервный сок; и то и другое он именует «животными духами». Когда орган чувства испытывает воздействие извне, толчок поступает в окончание нервного волокна, прикрепляющегося к этому органу. В нервном волокне при этом «первый шарик с той же быстротой, с какой он получил толчок, должен передать его последнему и, так сказать, вталкивать его в душу, пробуждающуюся при этом ударе молотка и получающую более или менее сильные впечатления в зависимости от силы получаемого ею толчка» (там же, 86). Когда же толчок посредством «животных духов» (шариков), «скачущих галопом при малейшем указании воли», передается от мозга («души») к частям тела, животное совершает телодвижения.

Механицизм такой трактовки нервной деятельности бросается в глаза, но в XVIII в. иной трактовки не могло и быть.

Следуя выдвинутой Декартом идее рефлекса, Ламетри пытается нащупать анатомо-физиологические основы нервной деятельности, общие для животных и человека. Не только строение и функции нервов и мозга одинаковы у нас и у животных, у них и у нас органы чувств тоже имеют одинаковое строение и одинаковые функции. Эксперименты говорят, что «у каждого чувства есть свой особый маленький департамент в мозговой ткани» (2, 90): один участок ее воспринимает зрительные впечатления, другой— слуховые и т. д. Когда нерв передает определенному участку коры мозга действие, полученное органом чувств извне, этот участок испытывает определенное ощущение. Ламетри называет часть мозга, к которой подведены идущие от органов чувств нервы, «чувствилищем», или «чувствующей душой»; «у sensorium commune есть, так сказать, различные территории» (2, 84), на которых располагаются в определенном порядке получаемые корой впечатления. Задерживаясь в ткани мозга, эти впечатления становятся представлениями, знанием об окружающем мире. Особенность мозговой ткани, пишет философ, заключается в том, что ничтожно малая ее поверхность вмещает огромную массу знаний.

Накопленный учеными материал, говорил Ламетри, не оставляет сомнений, что носителем способности чувствовать и у животных, и у людей является один и тот же орган — «чувствилище», «чувствующая душа», материальность которого у животных никто не оспаривает. Но «кто искренно может поверить в то, что материальное во всех одушевленных телах перестает быть таковым у человека?» (там же, 180). И сходство функций мозга, нервов животных и людей (аналогия), и сходство строения и происхождения этих органов у них и у нас (гомология) говорят за то, что носитель способности чувствовать в обоих случаях телесный, материальный.

Но человеческое сознание — это прежде всего мышление. Не только теологи, но и Декарт, Мальбранш, Лейбниц, Вольф настаивали на том, что носительница мышления — «разумная душа», «мыслящая субстанция» — нематериальна, непротяженна. Среди последователей этих философов были и такие, которые готовы были допустить материальность, телесность органа — носителя способности чувствовать в человеке, но решительно отрицали материальность носителя человеческой способности мыслить — «разумной души».

Отношение Ламетри к этой точке зрения вытекает из его понимания познания. Ощущения — исходный пункт и краеугольный камень гносеологии философа. Воздействие внешних предметов всегда вызывает у нас ощущения, за исключением случаев, когда эти воздействия настолько сильны, что растягивают или разрушают нервы (причиняя боль), или когда они так слабы, что вовсе ощущений не вызывают. (Это — зародыш учения о нижнем и верхнем порогах чувствительности, учения, которое было разработано Э. Вебером и Г. Фехнером лишь в XIX в.) Ламетри доказывает и обратную теорему: любое ощущение в конечном счете вызывается воздействием внешнего мира; в ряде случаев непосредственной причиной ощущения является не действие внешнего предмета, а изменения внутри нашего тела, но они оказывают на мозг такое же действие и сами имеют более отдаленную внешнюю причину.

О том, в чем заключается содержание ощущений, лучше всего, по мнению философа, говорит исследование глаза. Поставив предмет перед отверстием зрачка глаза, извлеченного из тела животного, мы видим на сетчатке отражение этого предмета. Воспринимаемое нами изображение предметов — это «пропорционально уменьшенный снимок световых лучей, исходящих от этих предметов», «тончайший отпечаток». То же происходит, когда мы слышим, осязаем, обоняем: все ощущения — своеобразные отражения предметов, вызывающих эти ощущения. Воспринимающая их часть мозга («чувствующая душа»), «различая отдельные модификации… приводящие ее в движение… различает разные предметы, вызывающие их. И это различение, когда оно ясно… дает ей точные, ясные и очевидные знания» (2, 85; 112).

Ощущение субъективно — известное переживание, а объективно — отражение вызвавшего его предмета, его отпечаток в мозге. Если воздействия предметов достаточно сильны или происходили часто, мозг в течение известного времени сохраняет их отпечатки, и они размещаются в ткани мозга в том же порядке, в каком в свое время были получены соответствующие впечатления. Этим объясняется феномен памяти. «Она, по-видимому, зависит от того, что телесные впечатления мозга, являющиеся следующими друг за другом отпечатками (traces) идей, оказываются смежными, а потому душа не может обнаружить ни одного из этих отпечатков, или идей, не вспомнив других, имеющих обыкновение выступать с ним вместе» (там же, 96). «Следы» (выражение Ламетри) воздействий предметов занимают в мозге «отдельные территории, но сохраняют при этом определенный порядок», и если впечатление (полученное извне или от внутренних органов) оживляет один такой «след», то оживают и соседние с ним «следы». Подтверждением такого понимания памяти, пишет Ламетри, являются его наблюдения над пациенткой, которая в результате «ослабления у нее волокон мозга», вызванного апоплексическим ударом, забыла большую часть того, что знала, даже алфавит. Память у нее стала восстанавливаться лишь параллельно с «укреплением ослабевших волокон». В памяти философ видит частный случай ощущения. «Когда мы чувствуем, что раньше уже имели идею, подобную той, какая в настоящее время приходит в голову, мы называем такое ощущение памятью» (там же, 98). Эта формулировка почти дословно была повторена через четыре года Кондильяком в «Трактате об ощущениях» (см. 19, 49).

В соответствии с такой трактовкой памяти Ламетри интерпретирует мышление: «Размышление — это способность души вспоминать и собирать все знания, необходимые ей для открытия истин, которые она ищет» (2, 130). Мыслить, обдумывать, исследовать что-нибудь — значит располагать в определенном порядке имеющиеся знания для выяснения того, как обстоит дело в интересующей нас области, и соответственно судить, выносить суждение о данной области; именно «исследование делает душу способной судить или убеждаться в истинах, к которым она стремится…» (там же, 131). Всякое же суждение представляет собой сравнение двух ощущений: ранее пережитого, вспоминаемого, и испытываемого в данный момент. Суждение, таким образом, покоится на памяти. Что касается истины, то ее критерий для Ламетри — ясное и отчетливое ощущение, чувственная интуиция; «когда душа отчетливо и ясно воспринимает какой-нибудь предмет, она уже в силу очевидности ощущений вынуждена признавать истины, которые ее столь резко поражают; этому пассивному согласию мы дали название суждения. Я употребляю выражение „пассивное“, чтобы подчеркнуть, что оно вытекает не из деятельности воли, как утверждал Декарт» (там же, 132). Это вовсе не означает отказа от критерия интеллектуальной интуиции, от требования очевидности, непосредственно усматриваемой умом. Ламетри — сын «века разума» и приемлет лишь то, что разуму очевидно, но требует, чтобы разум прочно опирался на данные чувственного восприятия. Согласие между чувственностью и разумом для него несомненно хотя бы потому, что само мышление он отождествляет в конечном счете с ощущением.

Из суждений строится рассуждение — сопоставление суждений, не содержащих в себе ничего, кроме ощущений. Когда мы слышим шум, мы исследуем свои ощущения, обращая внимание на содержащиеся в них особенности и соотношения: во-первых, на характер самого шума; во-вторых, на расстояние, отделяющее источник шума от нас; в-третьих, на сам предмет, вызвавший этот шум. Таким путем выясняются для нас обстоятельства, при которых мы получаем ощущения, и причины, их вызывающие. «…Познание этого рода называется интеллектуальным восприятием…» Такие знания — «это те соотношения, которые душа открывает в испытываемых ею ощущениях» «при помощи тщательного исследования ощущений» (2, 126–127). Другим примером мышления, или интеллектуального восприятия, могут служить различные соотношения, на которые обращает внимание геометр, глядя на четырехугольник. Интеллектуальная деятельность, мышление («обдумывание»), означает, таким образом, не только «воспоминания о знаниях», т. е. о ранее полученных ощущениях, но и выяснение заключенных в них связей и отношений, идущее нередко сложными, окольными путями. Эта цель достигается лишь при сосредоточении внимания «души» на определенных ощущениях и намеренном оставлении в стороне прочих впечатлений. Ощущения, которыми она благодаря вниманию «в данную минуту поглощена, ведут ее к другим при помощи связи, имеющейся между всеми нашими идеями». «Таким образом… разумная душа действует только как чувствующая душа даже тогда, когда она размышляет…» (там же, 130).

То, что мы называем ощущениями, представлениями, мыслями, идеями, — это субъективные переживания нашего мозга («души»), когда он претерпевает определенные модификации в результате того, что наши органы чувств подверглись воздействиям тех или иных предметов, а по нервным путям эти воздействия были переданы в мозг. Во всех подобных случаях имеют место «модификации нашей субстанции», «телесные модификации» (см. там же, 163; 166) определенных частей организма человека. Поэтому возникающие при этих модификациях моего тела мои «идеи о предметах принадлежат мне и находятся во мне, а не вне меня…» (там же, 163). Ламетри отвергает утверждение Мальбранша, заимствованное им у Платона, о том, что идеи являются реальными сущностями. Это вздор, говорит Ламетри, на деле все мои идеи пребывают во мне.

Признав, что «суждение, размышление и память представляют собой… модификации своеобразного „мозгового экрана“, на котором, как от волшебного фонаря, отражаются запечатлевшиеся в глазу предметы» (2, 210), необходимо учесть, что здесь имеет место взаимодействие предметов внешнего мира и воспринимающего их органа. Результат этого взаимодействия зависит не только от свойств воспринимаемых предметов, но и от устройства и состояния органов чувств. Последнее существенно влияет на содержание ощущений, образующих фундамент всех наших знаний. Приведя соответствующие примеры, философ заключает: «Итак, ощущения вовсе не передают вещей таковыми, каковы они сами то себе, так как сами ощущения целиком зависят от частей тела, открывающих им доступ к душе. Значит ли это, что они обманывают нас? Нет, конечно, что бы по этому поводу ни говорили, так как они существуют скорее для сохранения нашей машины… В сущности, чувства обманывают нас лишь тогда, когда мы делаем на основании их слишком скороспелые выводы, тогда как в остальных случаях они являются верными слугами. Душа может рассчитывать, что они ее вовремя предупредят о расставленных для нее тенетах. Чувства всегда бодрствуют, всегда готовы исправлять ошибки друг друга» (там же, 89).

Ламетри, постоянно подчеркивавший необходимость опираться на «посох опыта» и освещать путь познанию «факелом разума», уверен, что нам дано «достаточно умения рассуждать», чтобы исправить ошибки восприятия и успешно добывать достоверные знания. В противоречивых работах Ламетри нередко можно встретить и заявления, где он именует себя пирронистом, но, как справедливо заметил Виндельбанд, «это следует понимать лишь в том смысле, что он выбросил за борт все учения веры. Вообще же он был вполне уверен в способности человеческого разума познавать мир» (9, 311). Сенсуализм Ламетри не только не исключал уверенности в том, что именно рациональная обработка данных опыта приносит достоверное знание, но, напротив, требование представить все вопросы на суд разума — этот девиз «века разума»— громко звучит во всех произведениях философа, страстно отстаивавшего рациональное научное знание против любых проявлений иррационализма и фидеизма. Слова Гегеля о том, что французские материалисты с великим воодушевлением и жаром защищали разум (см. 12, 395), всецело относятся к зачинателю французского материализма XVIII в. Ламетри.

У нас немало мыслей, существенно отличных от того, что мы воспринимаем. Это — плоды воображения. Оно соединяет части ощущений, сохраненные памятью, в образы, значительно отличающиеся от впечатлений, какие мы испытывали от внешних предметов. Создание образов воображением, однако, детерминировано: материалом для них служат части ощущений, фактически нами полученных, а способ их соединения зависит от воздействий, которым при этом подвергается наш мозг как со стороны окружающей среды, так и со стороны процессов внутри нашего тела (см. 2, 99—101). Так как образы воображения бывают не только ошибочными, но и представляющими «предметы в их настоящем виде» (хотя и ненаблюдаемом), воображение играет важную роль в познании.