— Есть.
Но вот сделан и полный круг. Всего три минуты, а как будто прошли часы. Вот хорошо видная ленточка Москва-реки, с перепоясавшими ее двойными линейками мостов.
Снова Кремль. На первом проходе сброшу три. Остальные — на втором. Так вернее.
Рука перестала дрожать. Глаза впились в трубку прицела.
Большой дворец… Нажим… Второй. Третий… В чем дело? Нет взрывов внизу.
Ужасная мысль: Краспинский…
— Краспинский, скорей, в чем дело?
— Не могу знать, господин полковник, все было в порядке.
— Краспинский, надо осмотреть бомбомбодержатели! Эй, слышите, вы там?
— Это невозможно, полковник. В люк я могу осмотреть только две средних бомбы.
— Хорошо, скорей.
Две бомбы. Две, а как же с остальными? Тысяча дзяблов. Это Краспинский. Этот проклятый Краспинский.
Вот Кремль снова ушел из-под меня. Время терять нельзя…
Последний круг..
Его ненавистный голос:
— С бомбами все хорошо, полковник. Я не понимаю, в чем дело, полковник.
— Краспинский, вы врете! Вы понимаете, чем это для вас пахнет? Краспинский, я знаю все — исправляйте скорее свое дело, или… Слышите вы, дьявол? У вас есть жена, она поплатится за ваш поступок… Слышите, вы!..
— Господин полковник, две бомбы вполне исправны. Две бомбы, да, только две. Ладно, хоть две. Но это очень трудно. Вместо шести, только две. Мало шансов. Проклятый большевик.
Последний раз иду на Кремль. В визире цель. Два быстрых нажима на бомбовый рычажок…
Снова ни одного взрыва… А, проклятый предатель… От бессильной злобы у меня дрожит все тело, круги в глазах.
— Бронислав, я не могу, возьми управление. Набирай на три тысячи.
— Лемонье, курс на обратный маршрут.
Но что же мне делать, что мне делать? Сейчас же пристрелить эту гадину. Нет, нельзя. Ведь еще надо довести самолет до дому. Проклятый, проклятый… Мысли заскакивают одна за другую.
Я не скоро пришел в себя. Мы оставили влево огни Можайска, когда я обратил внимание на карту. Бедняга Бронислав сумрачно следит за приборами…
Что-то Бронислав? Ведь он только теперь, по-видимому, понял, в чем дело. Впрочем, не в том дело. Как я мог не осмотреть бомбы сам перед вылетом? Тоже хорош, нечего сказать. Мне нет оправдания. Проклятые большевики. Да, да, большевики, это они… Ведь здесь, у меня на борту, один из них… Краспинский. Что он делает? Я вглядываюсь в его силуэт, но по-прежнему ничего не могу разобрать.
Однако, надо взять себя в руки.
— Эй, Бронислав, друг, как дела?
— Ходь до дзябла. Ты сам во всем виноват. Не доверять своему лучшему другу, положиться на хама из этих же… Да, да, ты виноват.
Теперь я понимаю, что Бронислав прав. Я, пожалуй, виноват. Ведь этот Краспинский хам, наверное, из рабочих или что-нибудь в этом духе. Как можно было ему доверять? Нет, виноват не я, а Корф. Да, да, именно Корф.
В наушниках голос Лемонье: