В тропики за животными: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Чуть больше толку было и при вопросе «далеко ли?». Ответ укладывался в диапазон от «А, не отень», что обыкновенно означало путь продолжительностью примерно в час, до «Далеко, отень-отень далеко, голубтик», и было ясно, что сегодня туда не добраться. Скоро мы поняли, что расстояние лучше всего оценивать «пунктами». Под «пунктом» Кинг Джордж понимал поворот реки, но, чтобы перевести, например, «девять пунктов» в шкалу времени, требовались некоторые познания в географии, так как близ устья река текла прямо на протяжении нескольких миль, а в верховьях петляла и делала повороты каждые несколько минут.

Кинг Джордж был бесконечно услужлив и шел навстречу нашим желаниям с таким усердием, что это приводило подчас к недоразумениям.

— Как ты думаешь, нам удастся добраться сегодня до этой деревни? — спросил я его однажды, показывая интонацией, что я очень на это надеюсь.

— Да, голубтик, — Кинг Джордж улыбнулся ободряюще, — я ститаю, мы просто долзен быть эта деревня ветером.

На закате мы все еще плыли по безлюдной реке.

— Кинг Джордж, — голос мой был суров, — где эта твоя деревня?

— А! Далеко, отень-отень далеко!

— Но ты говорил, что мы будем там вечером.

— Ну, голубтик, мы старался, нет, сто ли? — ответил он явно задетый.

Чем дальше плыли мы вверх по Кукуй, тем больше становилось в ней упавших стволов деревьев. Некоторые частично перекрывали русло, и нам удавалось их обходить, другие были длиннее и лежали, как мосты, от берега до берега, — мы проходили под ними. Но иногда путь преграждал огромный ствол, почти весь скрытый в воде. В таких случаях Кинг Джордж на полной скорости направлял лодку прямо на ствол, в последний момент вырубал двигатель и поднимал мотор над водой, чтобы не повредить винт. Лодка тем временем наскакивала на препятствие и наполовину проходила его. Затем мы вылезали и, балансируя на скользком бревне, так как течение тащило нас за ноги, перетаскивали лодку на чистую воду.

Каждые несколько миль мы останавливались у какого-нибудь небольшого поселения и расспрашивали о животных. И не было места, где бы мы не видели ручных попугаев, лазящих с палки на палку под крышами хижин или разгуливающих по деревне с раздраженным видом и связанными за спиной крыльями. Индейцы, как и мы, ценят попугаев за яркую окраску и способность подражать человеческой речи. Нередко при виде нас попугаи принимались визгливо ругаться на акавайо.

Взрослых попугаев трудно и ловить, и приручать, поэтому индейцы берут в лесу птенцов из гнезда и сами их выкармливают. В одной деревне женщина дала нам птенца, которого ей только что принесли. Это был обворожительный малютка с громадными коричневыми глазами, большим нелепым клювом и десятком неряшливых перьев, разбросанных по голой коже. У меня не хватило сил отказаться от такого очаровательнейшего существа, но, взяв птенца, я должен был получить и уроки кормления. Смешливая хозяйка рассказала мне, как и что надо делать.

Прежде всего я должен был разжевать кусок лепешки. Увидев меня за этим занятием, птенец пришел в чрезвычайное волнение: захлопал голыми крыльями-култышками и замотал головой в предвкушении лакомства. Кончив жевать, я приблизил лицо к птенцу, и он без всяких колебаний вставил свой раскрытый клюв меж моих губ. Я в свою очередь старался запихнуть языком разжеванную массу в глотку младенца.

Мне такой способ кормления представлялся вопиюще негигиеничным, но бывшая хозяйка птенца уверяла, что иначе его не выкормишь. К счастью, наше чадо уже через неделю смогло самостоятельно уплетать мягкий спелый банан. Это освобождало нас от необходимости упражняться каждые три часа в жевании лепешки.

Когда мы достигли верховьев Кукуй и впереди оставалась последняя деревня — Пипилипаи, мы благодаря меновой торговле имели в своем распоряжении обезьян, черепах, танагр, ара и несколько других необыкновенных и ярких попугаев. Самым неожиданным нашим приобретением был юный пекари, дикая южноамериканская свинья. Мы получили его, в общем-то, за скромный набор голубых и белых бус, но, как нам показалось, его прежние хозяева считали, что совершили удачную сделку. В момент обмена мы не могли трезво оценить всех тонкостей взаимной выгоды этой операции. Но вскоре случай представился.

Мы не рассчитывали на столь крупного питомца, как пекари, и поэтому подходящей для него клетки не нашлось. Молодой поросенок, однако, оказался вполне ручным, и мы по наивности решили приспособить ему простой веревочный ошейник и привязать его к поперечине в носовой части лодки. Это, однако, оказалось сложнее, чем мы думали, потому что голова у пекари сходит на конус от затылка к рылу, и мы скоро убедились, что никакой нормальный ошейник не держится на поросенке и пяти секунд. Поэтому ошейник был заменен сбруей, накинутой сверху, у затылка, и пропущенной под передними ногами. Теперь-то, полагали мы, наш поросенок будет паинькой и ничего не затопчет в лодке. Худини, как мы окрестили нашего нового питомца, имел особое мнение относительно своих прав на свободу. Не успели мы отчалить, как он, взметнув ногами, с завидной легкостью скинул наше хитроумное приспособление и, устремившись к ананасам, запасенным на ужин, принялся их уписывать. Останавливаться и приниматься за поиск новых вариантов стреноживания нашего резвого молодца мы не могли, так как не успели бы добраться до Пипилипаи к вечеру. К тому же наш мотор, по выражению Кинга Джорджа, имел обыкновение «отень-отень надувать», поэтому весь следующий час я не просто сидел в обнимку с щетинистым Худини, но и порядком измотался, пытаясь сдержать исследовательский пыл его азартной натуры.

Вот, наконец, и Пипилипаи. Деревня находилась в десяти минутах ходьбы от реки и оказалась одним из самых примитивных поселений, встречавшихся нам до сих пор. Все мужчины носили набедренные повязки, а женщины — расшитые бисером передники. Всего несколько круглых хижин — и все развалюхи, сделанные кое-как, прямо на сухой песчаной почве, без всякого пола, а некоторые и без полного комплекта стен. Нас встретили сердечно: как и во всех других деревнях, у Кинга Джорджа нашлось здесь несколько родственников. В деревне было много попугаев, а между хижинами разгуливал с важным видом крупный хохлатый гокко. Черный, блестящий, он был похож на индейку. На макушке у него торчал премиленький пучок завитых перьев, а клюв сверкал яркой желтизной. Мы выяснили, что гокко предназначался для общего котла, но голубой бисер и тут сделал свое дело. Шесть пригоршней стеклянных сокровищ осчастливили всю деревню и спасли от ужасной участи роскошную птицу.

Свободного помещения в деревне не оказалось, поэтому мы вместе с Кингом Джорджем и Авелем развесили свои гамаки в одной из хижин, где обитала семья из десяти человек. Пока Чарльз готовил ужин, я, приласкав Худини, предательски нацепил на него новую, тщательно изготовленную сбрую. Привязав неугомонного пострела к столбу в центре деревни, я положил рядом с ним ананас и лепешки из кассавы и постарался убедить его прилечь и поспать.

Ночь выдалась не слишком спокойной. Кинг Джордж давно не навещал своих здешних родственников, поэтому их обмен новостями порядком затянулся. Среди ночи стал кричать ребенок. Потом кто-то из мужчин выбрался из своего гамака и стал приводить в порядок костер посреди хижины. В конце концов мне все же удалось заснуть, но с трудом пришедший сон был сейчас же прерван: меня трясли за плечо и голос Кинга Джорджа громко шептал в ухо: «Эта свинья! Она безать!»

— Поймаем на свету, — промычал я и повернулся, желая уйти обратно в мир сновидений. Снова заныл ребенок, а ноздрей моих коснулось амбре, которое можно было определить только как запах свиньи. Открыв глаза, я увидел нашего Худини, чесавшего спину о косяк хижины. Было совершенно ясно, что сон не воцарится в этом доме, пока наш молодец наслаждается свободой. Я осторожно спустил ноги на пол и как можно мягче обратился к Чарльзу, прося о помощи.

В течение следующего получаса Худини легким галопом носился по всей хижине, а мы с Чарльзом, полуголые и босые, гонялись за ним. В конце концов наш юный друг был водворен на прежнее место. Явно довольный тем, что он разбудил всю деревню, Худини многообещающе щелкнул челюстями и устроился на земле, выказывая намерение заняться ананасом. Мы разошлись по гамакам с надеждой доспать те считанные часы, что оставались до рассвета.

Обратный путь вниз по реке начался хорошо. Из веток и коры мы соорудили большую клетку для пекари и приладили ее в носовой части лодки. Полчаса Худини вел себя превосходно. Гокко, привязанный за ногу, мирно устроился поверх брезента, закрывавшего наш багаж. На дне лодки копошились черепахи. В ушах у нас звенело от дружелюбных криков ара и других попугаев. В просторной деревянной клетке два капуцина ласково искали друг у друга в шерсти. Мы с Чарльзом лежали и нежились на солнце, глядя в синее безоблачное небо и наблюдая за проплывающими над нами зелеными ветвями.

Но идиллия длилась недолго: путь нам преградил завал из упавших деревьев. Пришлось вылезать и, согнувшись, тянуть лодку через полузатопленные стволы. Именно такого момента и ждал Худини. Втайне от нас он разрушил крепления двух нижних перекладин своей клетки и теперь в мгновение ока оказался за бортом. Я бросился за ним, едва не перевернув наше судно, мощным кролем прошел несколько метров и, изловчившись, схватил беглеца за загривок. Тот лягался, бил по воде копытцами и визжал во весь голос, но мне удалось запихнуть его в то, что осталось от клетки. Чарльз принялся за ее починку, а я, выжав одежду, разложил ее на брезенте. Не надо было быть слишком наблюдательным, чтобы заметить, что освежающее купание пришлось Худини по душе, и он был не прочь повторить его. Поэтому весь остальной путь один из нас сидел рядом с клеткой и быстро заделывал в ней пробоины, как только они появлялись.

Поздно вечером мы подошли к Яуала, деревне, где жил Кинг Джордж, в полумиле от Кукуикинга. Там мы устроились на ночь, посадив Худини на особую длинную привязь и разместив остальных животных в пустой заброшенной хижине.

Следующий день был последним перед нашим возвращением в Имбаймадаи. Почти все обитатели деревни уже с неделю, как отправились на охоту, но Кинг Джордж сообщил, что именно сегодня они вернутся и будут исполнять Аллилуйю в знак благодарения.

Мы уже наслышались об этом своеобразном религиозном обряде, коего не сыщешь ни в одном другом месте и который, судя по названию, обязан своим происхождением христианству. В конце прошлого века один индеец из племени макуси, живущего в саванне, побывал в христианской миссии. Вернувшись к своим, он объявил, что приобрел способность отправляться в воображаемое путешествие на небо и там посещать великий дух, называемый Папой. Папа поведал ему, что он должен приобщиться к святой вере, молиться и проповедовать, и наказал распространять среди макуси новую религию и назвать ее «Аллилуйя». Основы новой веры были восприняты также соседними племенами, и к началу нашего столетия она распространилась среди патамона, арекуна и акавайо — очень схожих между собой племен, говорящих на карибском языке. Миссионеры, очевидно, не сознавали христианского происхождения этой религии. Все местные верования они клеймили как языческие и обрушивались на них со всей силой своих убеждений. Их противоборство, без сомнения, только усилилось, когда новые пророки Аллилуйи заявили, будто Папа, кроме всего прочего, предсказал, что в скором времени к индейцам явятся белые люди, проповедующие по книгам разные варианты своей собственной религии, противоречащие друг другу. Судя по непримиримой враждебности к ней миссионеров, мы полагали, что эта религия должна содержать многочисленные элементы прежних языческих верований индейцев, и старались угадать, что же преподнесут нам возвращающиеся охотники: слегка искаженный христианский обряд или какой-нибудь дикарский ритуал.

На наш вопрос, можно ли будет заснять церемонию, Кинг Джордж пробормотал что-то, означающее согласие. Мы стали ждать.

Около полудня на реке показалась лодка. Думая, что это возвращается первая партия охотников, мы пошли к берегу встречать их.

Лодка причалила, и мы застыли от изумления, увидев совершенно невероятную фигуру, направлявшуюся в нашу сторону. Вместо стройного гибкого индейца, едва прикрытого набедренной повязкой, перед нами предстал сногсшибательный старец, облаченный в сверкающие небесной синевой шорты и рубаху спортивного покроя, на которой с исключительной экспрессией были изображены атрибуты тринидадского оркестра. Костюм венчала невесть откуда взявшаяся здесь тирольская фетровая шляпа с роскошным белым султаном. Это поразительное видение окинуло нас плотоядным взором и засунуло руки в свои ультрамариновые штаны.

— Мне сказать, вы хотеть смотреть, как я аллилуйя плясать. Пока вы сказать, сколько доллар давать?