Собрание сочинений. Том первый: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Еще летом 1917 года Чехословацкий корпус стал подчиняться чехословацкому Национальному совету, созданному в Париже. Этот совет принял позднее решение об отправке чехословацких войск из России во Францию. Так как Советская Россия после Брест-литовского мира находилась в состоянии нейтралитета, а в Европе продолжалась война, решено было, что корпус будет эвакуирован через Сибирь. Однако западные державы надеялись использовать действия корпуса как предлог для интервенции в Советскую Россию. В руководстве чехословацкого войска также вызревали авантюрные планы выступления против советской власти.

В марте 1918 года, полностью разойдясь с политикой командования корпуса, Гашек покидает чехословацкие части и пробирается в Москву. Здесь он слушает Ленина, встречается с создателями Чехословацкой коммунистической секции РКП (б), его революционные убеждения быстро крепнут. В коммунистическом движении он увидел реальную силу способную смести старый мир. В революционной борьбе русского пролетариата он нашел то, что некогда не мог найти в политическом движении чешских анархистов. Вступив в коммунистическую партию, Гашек все свои силы отдает революции. Уже в первом номере газеты «Прукопник» («Зачинатель»), которую начали издавать в Москве чехословацкие коммунисты, появляется его статья «Чешскому войску. Зачем ехать во Францию?», в которой он обвиняет руководство Чехословацкого корпуса в контрреволюционных замыслах и обращается к чехословацким солдатам с призывом «помочь русскому народу укрепить республику Советов, от которой исходят лучи освобождения для всего мира и для нашего народа»[12].

В апреле 1918 года Гашек был направлен в Самару, где занимался агитационной работой среди чехословацких войск и формированием добровольческих чехословацких отрядов Красной Армии. Здесь его застала весть об антисоветском мятеже Чехословацкого корпуса. Началось наступление белогвардейцев и белочехов на Самару. Полевой суд чехословацкого войска выдал ордер на арест Гашека по обвинению «в многократной измене государственным интересам чехословацкой нации». «Строжайше приказывалось» арестовать его, «где и когда бы он ни появился» и «под усиленной охраной доставить в полевой суд»[13]. Окажись Гашек тогда в руках белочехов, его неминуемо ждал расстрел. После взятия Самары Гашек около трех месяцев вынужден был скрываться в окрестных деревнях. Лишь в сентябре в освобожденном Симбирске он смог вновь присоединиться к частям Красной Армии. Вместе с героической Пятой армией, громившей Колчака и белочехов, он прошел тысячеверстный боевой путь от Бугульмы до Иркутска.

Писатель вел в армии разностороннюю и напряженную партийно-политическую работу. Он был помощником коменданта города Бугульмы, заведовал походной типографией, редактировал армейские газеты, был организатором митингов, собраний, бесед и концертов, выступал с лекциями и докладами, писал статьи и воззвания, развернул большую организационно-политическую деятельность. В статье «Международное значение побед Красной Армии» он писал: «…Рати всемирной буржуазии отступают с потерями на русском фронте. Вести о победах Красной Армии в России приносят подъем всему, что завтра разыграется на Западе… С Востока на Запад Европы идет волна революции. Она уже разбудила сотни миллионов людей, она сорвала короны с Карла Габсбурга и Вильгельма Гогенцоллерна»[14].

Не оставлял Гашек и своего излюбленного оружия — сатиры. В сатирических рассказах и фельетонах, которые он пишет теперь на русском языке, обличались белогвардейцы, эсеры, интервенты, контрреволюционная буржуазия и духовенство. Отличительные черты его фельетонов этих лет — гротескная карикатурность и плакатность образов, публицистическая обнаженность идеи.

Со временем Гашек стал возглавлять практически всю работу с военнопленными иностранцами, сотни тысяч которых скопились в районе военных действий Пятой армии. Часть из них вливалась в красноармейские отряды. Большим успехом в этой среде пользовалась газета «Штурм-Рогам» («Атака») на немецком и венгерском языках, главным редактором которой был Гашек, издававший одновременно газеты и на других языках — чешском, сербском и даже бурятском. Гашек окончил свою военную службу в должности начальника интернационального отделения политотдела Пятой армии и членом Иркутского городского Совета рабочих и красноармейских депутатов от Пятой армии. В советских архивах до сих пор находятся все новые и новые материалы, раскрывающие весь огромный объем политической и организационной работы Гашека в революционной России.

В конце 1920 года решением центральных органов чехословацких коммунистов в России, в соответствии с запросами из Чехословакии, Гашек был направлен на родину для участия там в партийной работе. Он возвращался через Эстонию, затем пароходом до Гданьска, потом поездом. Вместе с ним ехала его жена Александра Львова, в недавнем прошлом работница армейской типографии.

Возвращение оказалось весьма драматичным. Из революционной России Гашек попал в обстановку торжества контрреволюции. Он прибыл в Прагу в конце декабря, буквально через несколько дней после расстрела рабочих демонстраций и разгрома революционного движения. Тринадцать человек было убито, около трех тысяч брошено в тюрьмы. За решеткой находились и те, к кому Гашек непосредственно должен был обратиться. За ним самим устанавливается слежка. Чехословацкая буржуазия как раз в это время создавала контрреволюционную легенду о «патриотических подвигах» в России белочешских легионов — тех самых, против которых сражался Гашек. Ему угрожают процессом за измену родине, а также судом за двоеженство (прежний его брак официально не был расторгнут). Ко всему прочему, многие представители прогрессивных кругов, не осведомленные о революционной деятельности Гашека в России и помнившие его по анархистскому прошлому и шумным историям, проявляли к нему недоверие. Обстановка была малоподходящей и для того, чтобы развеивать это недоверие.

Сложилась очень трудная и в чем-то парадоксальная ситуация. Гашек был, пожалуй, даже растерян, что вообще ему было несвойственно. Сохранились свидетельства очевидцев, рисующих его в состоянии, близком к отчаянию. Один из знакомых писателя вспоминал, как встретил его в театре во время репетиции и подарил ему новую книжку стихов. «С отсутствующим видом он полистал тоненькую книжку. В его облике ощущалась какая-то напряженность, лицо было неподвижно. Положил книжку рядом с бутылкой содовой и сказал негромко, даже не взглянув в мою сторону: «Ага, стишки… Хотят тут превратить меня в балаганного шута… — Он медленно провел рукой по лицу, словно стирая заблудшую капельку пота — Сволочи…» Когда я минут через двадцать вновь проходил мимо ложи, Гашек сидел там, опираясь обоими локтями на барьер и закрыв лицо ладонями. Спал? Плакал? Не знаю. Но явно не хотел ничего ни видеть, ни слышать»[15]. В других случаях он взрывался негодованием, столкнувшись с инертной мещанской стихией, столь далекой от атмосферы революционного горения, в которой жил в России. Многое в образе мыслей и действий пражан казалось ему слишком робким, половинчатым, нерешительным. Довоенный знакомый писателя попросил его сочинить пьесу для «Революционной сцены». «Это вы-то революционные? — воскликнул Гашек. — Вы самые обыкновенные скоты и не суйтесь в революцию!.. У вас тут Революционная сцена, Революционный проспект, площадь Революции, но ни у кого нет ни грана революционности»[16].

Однако замешательство длилось недолго. Сделав усилие над собой, Гашек постарался прикрыться маской прежнего загадочного комика, о котором трудно сказать что-либо определенное. Продержавшись таким образом в самый критический момент, пока в Праге опять привыкли к его присутствию, он вновь обретает активность. Всего через несколько недель после возвращения в Прагу он приступает к осуществлению нового грандиозного замысла. Уже в конце февраля 1921 года он начинает писать «Швейка». В психологически необыкновенно трудных условиях начинается создание одного из самых веселых произведений нашего века, да и мировой литературы вообще. И такая тональность романа, конечно, не случайна. Работа над ним была не погружением в себя, как это иногда изображалось в литературе о писателе, и не обороной, а глубоко задуманным наступлением. «Посмеюсь над всеми глупцами, — говорил Гашек жене и друзьям, — а заодно покажу, что такое наш (т. е. чешский. — С. Н.) настоящий характер и на что он способен»[17]. Чтобы до конца понять это высказывание, надо знать полный замысел романа, который, как известно, остался незаконченным. Слова «покажу, что такое наш настоящий характер», несомненно, связаны с тем, что писатель собирался изобразить в романе и борьбу чехов за свободу. Он намеревался провести и Швейка, и вольноопределяющегося Марека (образ во многом автобиографический), и других героев романа через русский плен в чехословацкие добровольческие части, а затем сделать их участниками боев Красной Армии. Этот замысел нашел прямое отражение и в афишах, которые извещали о предстоящем выходе первых выпусков «Похождений бравого солдата Швейка». (Роман Гашека издавался небольшими тетрадями-выпусками, которые печатались по мере продвижения работы.) Название романа воспроизводилось в этих афишах в следующем виде: «Похождения бравого солдата Швейка во время мировой и гражданской войны у нас и в России». Сохранились также свидетельства чешского писателя Ивана Ольбрахта, встречавшегося с Гашеком, о том, что Швейк, по мысли автора, должен был с Красной Армией дойти до границ Китая. Иными словами, Швейк оказался бы в Пятой армии, в которой служил и Гашек и которая сражалась против Колчака и Чехословацкого корпуса, поднявшего антисоветский мятеж.

Замысел произведения, судя по всему, вызревал у Гашека постепенно. Еще в России он говорил о своем намерении создать «военный роман» об австро-венгерском солдате, прошедшем путь от военной службы в роли «живой мишени» до красноармейца. Прямое отношение к творческой истории романа имеет, конечно, и повесть «Бравый солдат Швейк в плену», созданная в России. Известно также, что летом 1917 года Гашек хотел написать пьесу о том, как Швейк собирается вступить в чехословацкие добровольческие части (предполагалось, что пьеса будет сыграна в любительском исполнении в одном из чехословацких полков). Все это звенья и фрагменты, по сути дела, одного, постепенно развивавшегося творческого замысла, за осуществление которого Гашек принялся теперь с такой энергией. Чтобы полнее сосредоточиться на романе, он даже переселился вместе с женой из Праги в небольшой городок Липнице. Впрочем, он не оставляет и работы над рассказами и фельетонами. Сатирические выступления Гашека на злободневные политические темы составляют неотъемлемую часть чешской революционной сатиры этих лет (некоторые из его фельетонов и сатирических полемик публиковались непосредственно в газете компартии «Руде право»). Гашек разоблачает в них социальную политику чехословацкого буржуазного правительства, правых лидеров социал-демократии, клевету на Советскую Россию («Заметки», «Что бы я посоветовал коммунистам, если бы был редактором правительственного органа», «Идиллия винного погребка», «Генуэзская конференция», «Народни листы» и др.). Но главным его занятием стала работа над «Швейком».

«Похождения бравого солдата Швейка» долго вынашивались автором. Этим отчасти и объясняется, что роман был написан в поразительно сжатые сроки. Комическая эпопея, насчитывающая около сорока авторских листов, или, иными словами, более семисот книжных страниц, была создана всего за год и девять месяцев. При этом Гашек писал сразу набело, почти без правки. Сохранились воспоминания о том, как рождались первые страницы романа. Гашек сочинял их в присутствии своего друга Франты Сауэра. Работа продвигалась так быстро, что порой у автора «уставала рука», и тогда за перо брался Сауэр, а Гашек диктовал.

Как и в «Истории партии умеренного прогресса», основой повествования Гашеку служили иногда конкретные впечатления от реальных событий и происшествий — в данном случае связанные с его пребыванием в австрийской армии. Часть романа напоминает своего рода пародийную историю воинской части, с которой Гашек держал путь на фронт. Порой сохранены и подлинные имена. Некоторые эпизоды, вероятно, были когда-то схвачены писателем «с натуры» и сохранились в его цепкой памяти. Но весь этот материал, конечно, подвергся большой творческой переработке. Роман вырос в целую комическую эпопею, поражающую как широтой и емкостью изображения социально-политических процессов, так и особой народной атмосферой юмора и сатиры.

Гашек, кажется, сумел сделать то, что обычно удается лишь коллективу. «Похождения бравого солдата Швейка» во многом напоминают народную эпику. Если присмотреться, то перед нами как бы даже не одно, а множество произведений, связанных воедино. Помимо главного потока повествования в романе более полутора сот вставных рассказов (подавляющую часть их рассказывает Швейк). Каждый из них, по сути дела, не что иное, как предельно сжатая комическая новелла со своим сюжетом и неожиданной развязкой. Практически любой из рассказов мог бы быть развернут в самостоятельное, более пространное повествование. Эти вставные новеллы — своего рода произведения в произведении, которые нанизаны, иногда целыми гроздьями, на основной сюжет романа, вставлены в монологи и диалоги героев. Невольно приходят на память «Сказки тысячи и одной ночи», сказания о Ходже Насреддине, цикл повествований о Тиле Уленшпигеле, «Декамерон» Боккаччо и т. д. Однако почти каждое из таких произведений представляет собой целый свод сказаний, которые накапливались в течение длительного времени, иногда даже на протяжении веков. Отбирались и оттачивались истории и сюжеты. Не одно поколение принимало участие в этой творческой деятельности. Даже в тех случаях, когда речь идет о произведениях подобного рода, созданных писателями (Боккаччо, Шарль де Костер), авторы обычно использовали большой фонд источников, имеющих свою историю и традицию. Гашек, как это ни удивительно, всю работу от начала и до конца выполнил один. Тщетно было бы искать конкретные фольклорные или литературные источники его сюжетов или образа Швейка. Их практически не существует, хотя роман и наполнен атмосферой народного смеха. Какая же нужна была напряженная работа мысли и воображения, какая степень интенсивности творческого процесса, какая способность вжиться в стихию народного юмора, чтобы создать эту комическую эпопею, которая выдерживает сравнение не только с выдающимися сатирическими произведениями мировой литературы, но и с лучшими анонимными творениями мирового фольклора!

Ярчайшая сатира на милитаризм, на полицейско-бюрократический строй, на паразитическую социальную систему была подготовлена всем предшествующим жизненным и творческим опытом писателя. Неистощимый запас жизненных наблюдений, вынесенных, в частности, из австро-венгерской армии, был осмыслен теперь в свете новых, революционных убеждений, в свете понимания классовой природы империалистической войны, антагонизма низов и верхов. Отсюда могучая сила отрицания, заключенная в эпопее Гашека. Отсюда и бурлескность повествования. Главное в художественной структуре романа — конфронтация норм поведения, внушаемых верхами, и представлений низов, выворачивающих официально предписанную мораль наизнанку.

Роман о Швейке насыщен плебейским, площадным, солдатским юмором. В нем господствует смех городской улицы и казармы, грубоватый, соленый, плотский юмор низов, видящих мир без косметики, на свой аршин мерящих высокие материи, дела и слова властей и «чистой публики». Это народное отношение к жизни, обнаженное в небывалую по мощности катаклизмов эпоху, во время гигантских мировых событий, в пору гибели одной из самых крупных европейских империй и надвигающегося краха старого мира вообще. Все это придает произведению мощь комической эпопеи. В романе звучит сотрясающий смех низов, который сопровождает крушение этого мира.

Социальные верхи предстают в произведении во всем блеске напыщенности и фальши. В облике армии принуждения, штатской и одетой в мундиры, ощущается не только тупая свирепая сила, но и деградация, слабость, симптомы неизлечимой болезни. Перед читателем проходят образы выживших из ума генералов, солдафонов-офицеров, свирепых судей и следователей, безбожных и спившихся пасторов и т. д. Многие образы романа вырастают в законченные социально-психологические типы — поручик Дуб, кадет Биглер, генерал «дохлятина» и другие. С этими охранителями режима автор и сводит солдатские массы.

Особую силу роману Гашека придает гениально найденный образ главного героя, над загадкой которого вот уже несколько десятилетий бьются литературоведы и критики, пытаясь схватить его суть в емких словесных формулах. Но он неизменно ускользает от однозначных определений. И ускользает не только потому, что любой художественный образ богаче определений. В случае со Швейком есть еще свои, самостоятельные причины. Швейк совершенно особый тип, а роман Гашека — особое произведение. В нем не совсем обычная роль отведена и читателю. При чтении этого романа восприятие не ограничивается привычным сопереживанием и соразмышлением. Читатель втянут еще в один увлекательный процесс. Он то и дело гадает и не может до конца угадать, где кончается наивность героя и начинается притворство, где усердие (и есть ли оно?) и где глумление под видом усердия.

В самом деле, слабоумен Швейк, как определила однажды медицинская комиссия, или прикидывается таким? Ведь говорит же один из героев романа, что «если тебя хоть раз признали слабоумным, то от этого тебе будет польза уже на всю жизнь»[18]. «Поучение» на эту тему вообще не раз повторяется в романе.

Вот Швейк в день объявления войны и мобилизации появляется на улицах Праги, выкрикивая воинственные лозунги и здравицы в честь императора, но появляется он в инвалидной коляске и потрясая костылями. Что это, необыкновенная наивность и доверчивость слабоумного или желание поиздеваться и провокация, которую с удовольствием поддерживает хохотом и дерзкими комментариями набежавшая публика?

Швейк услужливо добывает пса для офицера, у которого служит в денщиках, но потом оказывается, что пес украден и принадлежит полковнику, непосредственному начальнику офицера. Из романа ясно, что Швейк даже представлял себе возможные последствия. Но после катастрофы, постигшей Лукаша, он признается, что очень уж хотел ему услужить. Глупость это или намеренная медвежья услуга?

Швейк надевает на себя русскую военную форму, оставленную на берегу реки беглым русским пленным, который решил помыться. И опять возникает вопрос, то ли герой действительно по простодушию хотел примерить чужое обмундирование, то ли помог русскому переодеться в чужой мундир и скрыться. Сам Швейк в русском обмундировании попадает в австрийский плен. И опять-таки, смешное это стечение обстоятельств или попытка увильнуть от фронта? Придурковат Швейк и влипает в одну историю за другой от избытка непоседливости или намеренно валяет дурака, с радостью внося свою лепту в усугубление сумятицы?

В образе Швейка воплощен особый тип поведения, который в том и состоит, чтобы сбивать с толку относительно своего поведения. При этом автор романа часто ставит и читателя в такое положение, когда ему не дается окончательного ответа. Создавая образ Швейка, Гашек во многом шел от поэтики розыгрыша, разыгрывания, плутовской мистификации С этим связаны и особенности повествования в романе. Автор часто прибегает, например, к художественному приему, основанному на том, что и в жизни подчас бывает трудно отличить умышленно подстроенную ситуацию от возникшей случайно, в результате неожиданного стечения обстоятельств. Казалось бы, самоочевидное объяснение происходящего заменяется или сопровождается другой версией, хотя и возможной при редком и необычном стечении обстоятельств, но оставляющей сильное подозрение. Автор как бы испытывает догадливость читателя, в то же время зачастую не подтверждая полностью его догадок и лукаво оставляя его в некотором неведении. В систему мотивировок поведения Швейка то и дело вводится элемент озорной двусмысленности. Объяснение дается таким образом, что оно не внушает полного доверия, а наоборот, вызывает подозрение и т. д. Швейк немножко водит за нос и читателя.

Может быть, в этой особенности образа Швейка и заключается одна из главных находок Гашека, отличающая этот образ, например, от образа Санчо Пансы в романе Сервантеса, слуги Сэма Уэллера в «Пиквикском клубе» Диккенса, Тартарена из Тараскона в трилогии Доде. С этими произведениями роман Гашека сближает в одних случаях образ веселого и плутоватого слуги, в других — показ ловких мистификаций и смешного обмана. Однако в названных романах читатель всегда оказывается в положении посвященного наблюдателя, в то время как у Гашека мистификация обращена отчасти и на читателя. Конечно, при всем сказанном Гашек постоянно дает почувствовать, что в поступках и разговорах героя, в его поведении на грани усердия и провокации вольная или невольная провокация то и дело перевешивает, а иногда его поступки откровенно показаны как плутовство и ловкое издевательство.

Поведение Швейка — способ самозащиты плебса в мире, где им повелевают враждебные силы, где ему ничего не остается, кроме сопротивления под видом послушания. По крайней мере, до поры до времени (в романе чувствуется постепенное нарастание крамольных настроений солдат). Это, конечно, не борьба. Но становясь массовым, такое поведение превращается в немалую силу, способную расшатать всю систему. Юлиус Фучик имел полное основание сказать, что «Швейк обладает искусством проиграть войну для тех, кто пошлет его в бой. И проиграть не уклонением, а последовательным исполнением приказов»[19]. Поведение, когда усердие доводится до абсурда и все время оборачивается медвежьими услугами, способно хоть кого вывести из себя и повергнуть в бессильную ярость. Поручика Лукаша порой даже охватывает отчаянное желание «отправиться на фронт, подставить лоб под вражескую пулю и уйти из этого мира, по которому шляется такая сволочь, как Швейк»[20]. Может быть, одно из самых замечательных мест в романе, демонстрирующее своеобразное всесилие Швейка, — это сновидение Лукаша после истории с похищенной собакой, когда поручику снится, что Швейк украл коня у наследника престола.

Образ главного героя романа вырастает из всей атмосферы народного отношения к верхам и, в свою очередь, получает продолжение в других образах. Это и крестьяне, которые принимают Швейка за дезертира, и, никак не желая поверить в обратное, показывают, где спрятаться и как обойти полицейские посты, заботливо суют хлеб и угощения, советуют, если попадет на фронт, сразу сдаться в плен и т. п. Это и сами дезертиры, которыми кишат стога и сеновалы в деревнях, близ которых блуждает Швейк. Это и денщик, который приносит своему офицеру воду из тифозного колодца (для чего пришлось оторвать доски, которыми был наглухо заколочен сруб). И т. д. И т. д. В Швейке вся эта атмосфера сконцентрирована в едином и цельном образе.

Роман Гашека представляет собой как бы вывернутую наизнанку героическую эпопею. Народные массы, от которых власти ожидают героического поведения в войне, предстают в романе в прямой оппозиции к устремлениям верхов и подрывают все их усилия. Да и сами верхи, еще жестокие и напыщенные, уже поражены неизлечимым недугом, охвачены процессом разложения. И хотя военные события в законченной части романа внешне еще развиваются в направлении, предусмотренном их инициаторами, уже видно, что они обернутся полным крахом всей системы.

Роман Гашека остался незавершенным.

В конце 1922 года писатель заболел и 3 января 1923 года скончался. Ему не было и сорока лет. Оборвался процесс познания и творчества длительностью в целую жизнь. Мировая литература потеряла писателя, обладавшего удивительным, уникальным талантом.

Особой любовью Гашек пользуется в нашей стране. Он — один из наиболее известных и популярных у нас писателей Чехословакии. Его произведения издавались на восемнадцати языках народов Советского Союза и вышли тиражом около десяти миллионов экземпляров. При Обществе советско-чехословацкой дружбы в Москве работает Общество друзей Ярослава Гашека. В городе Бугульме, где Гашек был помощником военного коменданта, открыт музей Гашека. В Москве, недалеко от улицы Горького, которого Гашек так любил, есть улица, носящая имя чешского писателя. Советские люди чтут Гашека как великого художника и участника борьбы за победу советской власти.

[12] Hašek J. Spisy, sv. 13–14. Praha, 1973, s. 287.

[13] Lidský profil Jaroslava Haška, s. 186.

[14] Гашек Я. Международное значение побед Красной Армии. — Наш путь, 23.11.1919.

[15] Воспоминания журналиста М. Мареша. — Цит. по кн.: Пытлик Р. Гашек. М., 1977, с. 240.

[16] Longen E. A. Jaroslav Hašek. Praha, 1947, s. 142.

[17] Pytlík R. Toulavé house. Praha, 1971, s. 348.

[18] Hašek J. Osudy dobrého vojáka Švejka. Praha, 1955, s. 62.

[19] Fučik J. Stati о literatuře. Praha, 1951, s. 123.

[20] Гашек Я. Собр. соч. в 5-ти т., т. 1. М., 1966, с. 230.