Грандиозное приключение: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Глядясь в зеркало над раковиной, она разговаривала с Мередитом:

— Добрый вечер. Я — Стелла Брэдшо. Вряд ли вам когда-нибудь захочется меня полюбить.

Хоть все было выдумка и нарочно, у нее тряслись губы. Вид был затравленный, будто бес стоит за спиной. А может, это из-за теней, растревоженных голой, мотающейся на сквозняке лампочкой?!

С волосами у нее явно было что-то не то. Лоб чересчур большой, и коротковата шея. Когда забывается, брови у нее взлетают, отвисает губа. А если она следит за лицом, у нее голова не работает. Увидев Мередита, она сразу отметила, как он держит под контролем мышцы щек, хоть в глазах — любопытство. Это воспитание и образованность, она думала, помогают ему, вот на лице и не отражаются чувства. Бонни, который явно из той же среды, что она сама, так не умеет. Нервничая, когда, например, даст указания рабочим сцены, он строит кошмарные рожи.

Она намочила люфу под краном и начесала на лоб волосы. В коридоре третьего яруса она видела фотографию: актриса в костюме пажа. Спросила у Бонни, кто это, и он ответил, что это кто-то такое в роли Жанны д'Арк, а ей, мол, не стоит сюда подниматься, потому что Роза Липман не обрадуется, если увидит, как она слоняется по коридору. Здесь территория мисс Липман. В детстве мисс Липман работала в пивнушке, руки по локоть в опивках. С пивнушкой давным-давно покончено, но что-то гонит Розу наверх, утром и вечером, стоять на страже у выходящего на площадь окна. Бонни сказал, что иногда она берет с собой Мередита. Она к нему питает особенный интерес, потому что когда-то дружила с его матерью. Мередит ее однажды спросил напрямик, зачем она сюда ходит, и она что-то уклончивое плела о состоянии колосников и не заметил ли он крысиного помета на лестнице? Он увидел у нее на глазах слезы, хоть это, возможно, просто был эффект газовых теней, сочувственно сжал ей плечо, и тогда она сказала, глядя не на него, а в окно, что ходит сюда потому, что прошлое не прошло, вот оно, тут как тут, поджидает. И Бонни прибавил: „Конечно, все это версия Мередита. А мы-то знаем, как он творчески передает чужую речь, правда ведь?“ Это уж Бонни сказал зря, и явно сразу спохватился, потому что, когда Джеффри через минуту влез с дурацкой репликой о том, как поразительно, что женщина со скромными исходными данными мисс Липман знает о четырехмерном времени, он накинулся на него и отчитал за непочтительность. Джеффри весь покраснел и зашагал из реквизитной как на гауптвахту. Самое удивительное было, конечно, то, что мисс Липман могла дружить с матерью Мередита.

Дядя Вернон дремал в кресле, когда спустилась Стелла. Рот открыт, вынуты нижние зубы. Привалясь к помпончикам его туфель, сидели возле камина и отвечали улыбкой на игры огня.

— Прости, что испортила настроение, — сказала она. — Сама не знаю, что на меня находит. Я же так высоко себя ставлю, нет, правда. Ванну я помыла, люфу положила обратно под лестницу.

Она знала прекрасно, что, если бы и услыхал, он не подал бы виду. Он не переваривал пустых слов, как жирной еды. Она чмокнула воздух над его головой и на заледенелых ногах побежала к себе. Свет включать не стала. Бросила халат на постель, свернулась калачиком под одеялом и зажмурилась от пролитого по линолеуму лунного сверкания.

Вернон обождал, пока за Стеллой закрылась дверь, и только тогда встал с кресла. Раздумывал: подниматься ли наверх, снимать одеяло или до утра так оставить. Стелла едва ли этим озаботилась, счета небось не на ней. Утром жильцы начнут шастать туда-сюда, как хорьки, и почем зря палить электричество, если будет темно в ванной. Бедолага с накладными веками — тот еще разберется, что к чему, только сон у него нерегулярный, и кто ж его знает, когда он очухается от своих кошмаров, а счетчик, глядишь, уже настучит кругленькую сумму.

Потирая спину, Вернон заковылял к окну. Увидел смутную тень ограды, желтофиоль, черным пятном выбивающуюся между кирпичей подвала. Кто-то, позванивая по мостовой металлическими наклепками, прошел под самым окном. Бодрый пес, трусивший следом, остановился, балетно выгнул лапу и пустил искрящуюся под фонарем струю.

— А ну валите отсюда! — крикнул Вернон, колотя по окну кулаком.

На душе у него было тошно. Стелла всего три недели как на работе, а уже изменилась. Пять дней назад не подпустила Лили с щипцами и сколько раз оставляла еду на тарелке нетронутую. Не дерзила. Просто — есть не хочу, и все, и это, мол, ее личное дело, ходить в кудряшках или оставлять волосы, как их сотворил Господь, — уже не маленькая.

Лили говорила, что и в том и другом случае она, возможно, права.

В общем, девочка стала покладистей, вот разве только сегодня, и то он сам виноват, чего взъерепенился? Сам же хотел, чтоб она изменилась, сам, с кой-каким ущербом для кошелька, толкнул ее на этот путь успеха, и вот теперь она уходит, уходит. Нет, не думал он, не гадал, как ему сиротливо будет, как неспокойно.

Тут тебе не один вопрос чистоты, думал он с тоской, ванны эти.

4

Мередит звонил дважды, до и после завтрака, из вестибюля „Коммерческого отеля“, где он жил. На втором звонке, когда он колотил кулаком по аппарату его застигла жена хозяина.

— Кнопку заедает, мистер Поттер?

Он кинул через плечо что-то невразумительное, отдался вращающейся двери, и та вытряхнула его на улицу.

Рядом с гостиницей был сад, разбитый в честь каких-то высокочтимых мужей минувшего, где зверски, под корень подрубили розы на клумбах. Муниципальный забор разобрали для военных нужд, и сквозь прорехи времянки из оцинкованного железа Мередит видел скамейку, бродягу в обшарпанной военной шинели. Бродяга поднял глаза, упер колкий взгляд в Мередита. Он обсасывал куриную ножку, и щетина его лоснилась.

— Я так, — сказал Мередит. — Просто садом любуюсь. Мирный оазис среди кирпичных коробок.

И пошел дальше, по зимнему блеску, унося кошачью бродягину вонь в ноздрях, и ветер вздувал ему полы и катил, катил его с горки, к станции.

Он было начал покаянный монолог, отдаваясь на волю Божью. О Господи, Господи, я сейчас же, немедленно приму любую смерть от Твоей руки, какую Ты ниспошлешь… но вовремя осекся, поняв, что не то затеял. Нет, он не хочет умирать, просто не имеет права, пока не придушил Хилари.

Освежив замшевые туфли перед Главным почтамтом — чистильщик орудовал проволочной щеткой, — он успел на Биржевую в без чего-то десять. Зашел в станционный буфет, заказал кофе, сел в главном зале спиной к входу. В голове толпились фразы, которые он напишет Хилари, как только выкроит время. Смею напомнить, что не заикнулся ни об едином пенни на погашение летнего счета за газ… Я ведь и обидеться могу… я не каменный… Кто часами выслушивал о перипетиях той склоки в Бромли, когда Фортескью затирал тебя якобы в „Ночи ошибок“[6]… и ты, конечно, не помнишь, но не я ли, после второго удара твоей матери, тащился с ней в „скорой помощи“, а потом еще трясся на автобусе за ее этим гипсовым Пресвятым Сердцем?

Он запнулся на этом „не я ли“ и решал — может, помпезно чуточку, когда Харбер, молодой герой-любовник, тронул его за плечо. Харбер ужасно нервничал, как-никак первый ангажемент, боялся прохлопать свой шанс. Мередит его высмотрел в „Поживем — увидим“[7] на экзамене в драматической школе.

— Доброе утро, — сказал Харбер, — простите, что помешал.

— У меня просто голова распухла, столько дел, — сказал Мередит. Отводя от мальчишки глаза, он разглядывал пальму, увядавшую в кадке подле рояля на подиуме.

Харбер, опешив, выпалил, что считает „Опасный поворот“[8] изумительной вещью, абсолютно изумительной. И Дотти Бланделл изумительна тоже. Кстати, сколько ей лет?

Глаза у Харбера были синие, кукольные, в черной густой оторочке.

— За сорок, — сказал Мередит.

[6] „Ночь ошибок, или Унижение паче гордости“ — комедия Оливера Голдсмита (1773)

[7] „Поживем — увидим“ — пьеса Бернарда Шоу (1895)

[8] „Опасный поворот“ — пьеса Джона Бойтона Пристли (1932)