Макиавелли: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Через несколько дней после казни Паоло в руки Макиавелли попало перехваченное письмо одного из чиновников Лукки, и Никколо решил, что должен дать на него язвительный ответ и тем самым уберечь репутацию Флоренции. Однако его саркастичный отклик источал враждебность, выходившую за все разумные рамки политических словопрений, что заставляет предположить, что Макиавелли таким способом сводил с кем-то личные счеты. Он во всеуслышание обвинил чиновника в клевете, злонамеренности, глупости и невежестве, властям города косвенно пригрозил санкциями, если они не прекратят распространять крамолу, а затем поупражнялся в логической эквилибристике, оправдывая казнь Вителли тем, что независимо от истинного обвинения — в измене или некомпетентности — кондотьер заслуживал «нескончаемой кары».

При всей напыщенности Никколо наверняка понимал, что Флоренция была не в том положении, чтобы навязывать свою волю кому бы то ни было, и что судебная расправа с Вителли, вероятно, все же была ошибкой. Действительно, несколько лет спустя Макиавелли назовет ее флорентийской «местью» Паоло за его неудачи. Тем не менее если бы за всем этим (как могло показаться) стоял Никколо, то он совершил свою первую из целой вереницы политических ошибок.

Надежды Флоренции на то, что казнь Вителли поможет восстановить доверие французов, окончательно рухнули. В конце сентября Людовик XII принял предложение папы передать часть армии в распоряжение сына понтифика для дальнейшего захвата Романьи, что входило в планы Чезаре Борджиа, герцога Валентинуа, намеревавшегося создать в центре Италии собственное государство. На том основании, что правители Римини, Пезаро, Имолы, Фаэнцы, Форли, Урбино и Камерино — папские вассалы — задолжали налоги, Александр VI издал буллу, которая предписывала конфисковать их феоды. Людовик сумел ограничить действие папского распоряжения теми, кто недавно поддержал герцога Миланского; в итоге Чезаре примирился с требованием монарха, так как ни он сам, ни король не хотели насторожить венецианцев.

В середине ноября Чезаре начал завоевательный поход: он вторгся во владения Катарины Сфорца, один за другим захватывая города. Покорить цитадель в Форли оказалось не так просто: строптивая Катарина продержалась до середины января 1500 года, а затем сдалась французам, обсудив условия сдачи. Что касается Флоренции, то захват Форли оказался для нее тяжким ударом, и не только потому, что ранее город стал ее протекторатом, когда Катарину тщетно просили вступить в антимиланскую лигу. Оставшись без армии, не говоря уже о полководцах, Флоренция не могла оказать ей никакой помощи, и теперь у нее появился могущественный и агрессивный сосед, который при первой же возможности готов был воспользоваться незащищенностью города. Но к счастью для республики, попытка герцога Миланского вернуть себе власть означала, что Чезаре больше не мог рассчитывать на поддержку французов и был вынужден отказаться от захватнической политики — хотя бы на время.

Усилий Людовико Сфорца хватило ненадолго. Преданный швейцарскими войсками, несчастный герцог угодил в плен к Людовику XII и спустя восемь лет скончался во французской тюрьме. Тем временем флорентийцы подписали договор о взаимопомощи с королем, согласно которому Людовик XII обещал предоставить 600 тяжелых кавалеристов и 6 тысяч пехотинцев для захвата Пизы. Флоренция в свою очередь согласилась ежемесячно выплачивать по 240 тысяч дукатов в течение трех месяцев — эта крупная сумма считалась необходимой статьей расходов ради того, чтобы вынудить пизанцев сложить оружие. В мае французские наемники, швейцарцы и гасконцы, во главе с Жаном де Бомоном, двинулись маршем из Пьяченцы, но теперь шли медленно, оставляя за собой опустошенные земли. К концу июня они достигли Пизы и принялись возводить осадные укрепления и устанавливать орудия.

Страх перед «французской яростью» вынудил пизанцев искать мира, и Бомон с радостью принял капитуляцию города на определенных условиях, но флорентийцы были против, заподозрив, что Людовик XII тайно решил присвоить себе город. Спустя годы — когда постфактум можно было все хорошенько обдумать — Макиавелли резко осудил это решение Флоренции. 29 июня орудийные залпы разрушили участок крепостной стены шириной в сто футов, но на следующий день, ворвавшись в брешь, французы обнаружили, что за стеной жители возвели земляной вал, ощетинившийся орудийными стволами. При виде новых укреплений солдаты Бомона отказались продолжать осаду, а выяснив, что Флоренция беззащитна, решили этим воспользоваться. Полководец не сумел сохранить дисциплину, и необузданные французские наемники угнали обозы с продовольствием. К армии постоянно примыкали бродячие «солдаты удачи» и при поддержке офицеров Бомона требовали выплатить им жалованье.

Флорентийскими представителями были назначены Лука дельи Альбицци и Джованбаттиста Ридольфи, и вскоре к ним присоединился Макиавелли. Никколо лично убедился в том, что французские наемники неуправляемы, однако был восхищен воинскими качествами швейцарцев. Впоследствии он вспоминал, что швейцарцы служили примером доблести для всей армии, сравнивал их с древнеримскими воинами, высокомерно заявляя, что всеми своими победами король Франции обязан им и только им. Подобно большинству его современников, Макиавелли восхищался Античностью и неизменно искал аналогии между своим временем и Древним Римом, хотя и во многом идеализированным. Действительно, многие его современники нередко рассматривали и трактовали происходящее в сравнении с событиями классической древности.

Никколо верил, что воинское искусство швейцарцев объяснялось тем, что они были «единственным народом, которые ныне живет подобно древним, как в делах религиозных, так и в военных». Тем не менее швейцарцы были далеки от римского идеала, поскольку их государство представляло собой «союз» земель, не имеющий столицы, и такое конфедеративное устройство позволяло им наниматься на службу к различным хозяевам, подобно античным этолийцам. Именно во время Пизанской войны Макиавелли начнет выстраивать свою концепцию военного и политического руководства, которая едва не превратится у него в навязчивую идею.

В начале июля 4 тысячи швейцарских наемников должны были получить месячное жалованье по три дуката каждый, но к тому моменту 2 тысячи гасконцев, которым задержали плату уже на две недели, потребовали немедленного погашения долга и увеличения жалованья с двух с половиной до трех дукатов. Флорентийские представители не были уполномочены удовлетворить такое требование, и в результате все гасконцы собрались и покинули лагерь. В сложившейся ситуации Ридольфи, сославшись на болезнь, уехал во Флоренцию, а Макиавелли и Альбицци остались улаживать дела в обстановке, которая с каждым часом становилась все опаснее.

9 июля несколько солдат, неофициально зачисленных в армию, пришли к Альбицци и начали угрожать, требуя, чтобы им заплатили трехмесячное жалованье. Едва ошарашенный флорентиец попросил два дня на поиски средств, как его схватили, а Макиавелли сообщили, что Альбицци отпустят, только когда появятся деньги. Никколо тут же послал Синьории отчаянное прошение от имени представителей, но Лука, опасаясь за свою жизнь, решил не ждать официального ответа и, чтобы себя выкупить, подписал долговое обязательство на 1300 дукатов. Флорентийцы снялись с лагеря, и вскоре обрадованные пизанцы заняли несколько ключевых позиций в окрестностях города и захватили артиллерию на сумму в 3 тысячи дукатов.

Для Флоренции этот эпизод стал унизительным поражением, в результате чего Большой Совет решил вновь избрать Десятку, чтобы наконец завершить войну. Однако недоверие Совета привело к тому, что Десятка получила право нанимать ограниченное число солдат на короткий срок и лишь с одобрения других органов республики. Более того, Десятка не могла заключать союзы без согласия Синьории, Большого Совета и остальных органов. Так флорентийцы в свойственной им манере хотели, чтобы и волки были сыты, и овцы целы.

Осада Пизы завершилась позорным провалом, но этим беды Флоренции не исчерпывались. Узнав о деяниях своих войск, Людовик XII буквально рассвирепел, ибо это означало позор для него. 27 июля он направил республике оправдательное письмо. Но 18 июля флорентийская Синьория, не дожидаясь письма, решила отправить ко двору короля двух чрезвычайных послов. Ими стали Франческо делла Каза, занявший место Альбицци на посту полномочного представителя, и Никколо Макиавелли, причем участие второго не подлежало сомнению, поскольку он оказался свидетелем событий, ставших предметом разбирательства. Кроме того, лишившись руководителей, ответственных за политические решения, Никколо на посту секретаря Десятки фактически обрел право решать все военные вопросы во Флоренции. Послам было велено как можно скорее прибыть к Людовику XII и представить ему собственное видение фактов, пока кто-то еще не переиначил их на свой лад.

Спустя восемь дней делла Каза и Макиавелли добрались до Лиона, где их встретил Лоренцо Ленци, вместе с Франческо Гвальтеротти служивший послом во Франции. К тому моменту Гвальтеротти уже отбыл в Италию, а Ленци категорически отказался сопровождать послов к королю, едко заметив, обращаясь к Синьории, что теперь-то появились люди, «способные уладить любое важное дело». Однако посол был доволен тем, что искать выход из щекотливого положения придется не ему, сказав: «Я жажду этого не меньше, чем обитатели Лимба[19] — пришествия Христа». Единственное, в чем он согласился помочь, — это в том, что в двух словах поведал о французском дворе и среди прочего порекомендовал заручиться поддержкой кардинала Руанского (Жоржа д’Амбуаза, архиепископа Руана), а также предупредил поменьше осуждать поведение Бомона.

Получив советы, послы приступили к поискам подобающих нарядов и сопровождения для встречи с венценосной особой. К несчастью, даже по столь важному поводу республика проявила присущую ей финансовую недальновидность, обеспечив своих послов лишь скудным суточным содержанием. При этом Макиавелли выдали меньше средств, чем его коллеге, и даже их удержали из жалованья. Кроме того, власти Флоренции предоставили им аванс в размере 80 флоринов, но к тому моменту деньги эти иссякли. Тем временем король покинул Лион, опасаясь вспышки чумы, что вынудило флорентийцев отправиться вслед за ним. Они нагнали королевский кортеж только к 6 августа в Невере, но их надеждам получить сатисфакцию за случившееся у стен Пизы не суждено было сбыться. Ни короля, ни его министров, ни кардинала дела минувшие ничуть не интересовали. По их словам, в произошедшем были отчасти виноваты сами флорентийцы, а затем они заявили, что теперь ради уважения окружающих осаду Пизы необходимо возобновить. Флорентийские послы прекрасно понимали, что король намеревался вынудить республику заплатить французским солдатам, и в итоге аудиенция закончилась ничем.

То же самое они услышали четыре дня спустя во время встречи с кардиналом Руанским, и настырность флорентийцев все сильнее раздражала короля. Ни Макиавелли, ни делла Каза не говорили по-французски, что придавало их миссия несколько комичный оттенок. Но французский монарх знал, что может себе позволить некоторую дерзость, четко сознавая, насколько республика зависит от его благосклонности. Никколо опишет эту ситуацию довольно резко:

И Макиавелли, и делла Каза понимали, что положение их незавидное, так как им приходилось общаться лицом к лицу с пребывавшим в постоянном гневе монархом, причем ни один из послов не обладал полномочиями, которые позволили бы ему урегулировать ситуацию. Никколо то и дело докучал власти прошениями прислать кого-нибудь, кто обладал бы большим дипломатическим авторитетом. Однако исполнить его просьбу оказалось не так просто, поскольку все, кого во Флоренции избирали на должность, отвечали отказом. «Меня отпугивают сложность ситуации и количество необходимых усилий», — в личном письме Никколо признавался Лука дельи Альбицци.

Но власти хотя бы удовлетворили требование Макиавелли выслать больше денег. Однако средства, предназначенные для административных расходов, долго не прибывали. Никколо подумывал о том, чтобы через подкуп обзавестись союзниками среди французской знати, но на взятки, конечно же, не осталось ни гроша. Оба посла были настолько подавлены, что однажды даже пригрозили вернуться в Италию без санкции правительства. И что еще хуже, делла Каза заболел и был вынужден отбыть в Париж на лечение, и Макиавелли пришлось заботиться о себе самому.

Следующие два месяца Никколо не раз встречался с Людовиком и кардиналом Руанским, в результате чего сблизился с последним, беседуя с ним на латыни. Чаще всего они обсуждали прибытие нового посла из Флоренции, который должен был доставить ответ республики по поводу оплаты французской армии. Но Макиавелли понял, что французы начинают терять терпение, когда однажды — в ответ на заверения Макиавелли в том, что дипломат непременно прибудет, — кардинал остроумно заметил: «До его приезда мы не доживем, но прежде увидим, как умирают другие».

Намек кардинала был предельно ясен: прибыли вести о том, что Чезаре Борджиа готовится выступить с армией против правителей Романьи, и без французской протекции Флоренция может оказаться отданной на милость амбициозного герцога. К счастью, страх перед Борджиа заставил флорентийцев поспешить и подыскать долгожданного посла, и едва Макиавелли доложил об этом при дворе, королевский посланник отправился к Борджиа с предупреждением, чтобы тот ничего не предпринимал против Флоренции. И что еще лучше, республика решила уступить требованиям Людовика, пообещав заплатить 10 тысяч дукатов, из которых долг перед солдатами погасят немедленно, а остальную сумму доставят в рассрочку. Король остался недоволен тем, что не вся сумма будет уплачена сразу, но понимал, что ни к чему было резать курицу, несущую золотые яйца.

Во время бесед с кардиналом Руанским Макиавелли начал догадываться о том, что французы не очень-то и заинтересованы в успехе Борджиа, хотя честолюбивый кардинал жаждал стать понтификом при поддержке солдат Чезаре. Никколо пытался предупредить его о том, как Борджиа и венецианцы пытались расстроить планы французов в отношении Италии, но в ответ кардинал заметил: «Король весьма предусмотрителен: при всем любопытстве он крайне недоверчив; он прислушивается ко всем, но верит лишь тому, что может проверить сам». Слова Макиавелли не нашли отклика, и он вздохнул с облегчением, когда флорентийских посол передал ему разрешение вернуться домой. Никколо прибыл во Флоренцию 14 января 1501 года с немалым багажом опыта и новых идей, которые ему суждено было передать потомкам.

Глава 4

Двое похорон и одна свадьба

В самой Флоренции в отсутствие Макиавелли произошло немало событий, и в 1500 году звезды и вправду не благоволили Никколо. Перед самым отъездом в Пизу вместе с французской армией он лишился отца, а пока был во Франции, умерла его сестра Примавера. Вторая новость особенно растревожила Макиавелли, поскольку сестра его ушла из жизни, не оставив завещания, и посему, как напишет его брат Тотто (с озабоченностью, присущей всякому добропорядочному флорентийцу), все ее имущество отошло «тем людям», то есть Верначчи, родственникам мужа. Никколо был по-своему заинтересован в финансовых делах сестры, потому что в 1497 году, когда она овдовела, мессер Бернардо назначил его одним из ответственных за ее приданое, который должен был «взыскать все платежи с Monte [delle Doti. (Фонда приданого)[20]».

Но еще больше Макиавелли беспокоило то, что сын Примаверы, Джованни, был тяжело болен. Хотя мальчик понемногу поправлялся, Тотто изо всех сил надеялся, что его племянник доживет до четырнадцатилетия «и с того момента по закону сможет написать завещание» (как и следовало ожидать от доброго малого, Джованни дожил до совершеннолетия). И Никколо, и Тотто слишком хорошо знали, какие ужасные ссоры вспыхивают по поводу наследства, и ради согласия в семье всячески старались не допустить распрей. Впрочем, именно поэтому осторожный мессер Бернардо загодя принял необходимые меры и распорядился всей своей собственностью — предположительно большая часть имущества отошла старшему сыну.

Примавера уже не раз становилась для своих родственников настоящей головной болью. В октябре 1479 года Бернардо Макиавелли узнал, что его пятнадцатилетняя дочь — судя по всему, весьма своенравная особа — твердо решила выйти замуж за Франческо ди Джованни Верначчи, который был на восемь лет ее старше. Хотя «твердо решила» — это еще мягко сказано: отец Никколо начал беспокоиться за молодых людей и дал согласие только после того, как вызвал нотариуса и составил брачный контракт, а затем Франческо «вручил кольцо» будущей невесте. Макиавелли-старший позже скажет отцу Франческо, будто все произошло против его воли, хотя можно предположить, что он слукавил, чтобы успокоить Джованни Верначчи, который был весьма рассержен тем, что никто не испросил его согласия. В любом случае о сожительстве Примаверы и Франческо не могло быть и речи. Кроме того, еще не вышел срок, по истечении которого из фонда можно было изъять денежное приданое невесты.

Несколькими годами ранее Бернардо вложил достаточно денег в приданое дочери и всего заработал около 500 флоринов, которые можно было обналичить не раньше июня 1483 года, а до этого времени Примавера оставалась на содержании тестя. Джованни с презрением отнесся к приданому невесты, не шедшему ни в какое сравнение с суммой, доставшейся ему от жены старшего сына. Двадцатью годами ранее великосветская дама (gran dame) Алессандра Мачинжи Строцци насмешливо назвала приданое в тысячу флоринов подобающим «ремесленнику». Кроме того, фонд обычно выплачивал авансом только 20 процентов от всей суммы, а остальное — в виде облигаций — выдавалось лишь спустя годы, потому что поступить иначе не позволял огромный государственный долг Флоренции.

В брачном контракте мессер Бернардо согласился раскошелиться еще на 200 флоринов наличными, а также снабдить дочь вещевым приданым, хотя едва ли это успокоило Джованни Верначчи, который на самом деле считал брак своего сына Франческо с Примаверой мезальянсом. В течение последующих трех лет Джованни пытался выжать из мессера Бернардо еще денег, но всякий раз сталкивался с его упрямством: в ответ Макиавелли говорил, что подобные уступки его просто разорят. К тому же отец Никколо, вероятно, напоминал Верначчи о максиме гуманиста Леона Баттисты Альберти: «Приданое скромное, надежное и немедленно обращаемое в деньги следует предпочесть крупному, но ненадежному и приносящему доход лишь со временем». Оба отца наверняка были наслышаны о горестях многих мужей, оказавшихся в отчаянном положении из-за того, что не могли получить обещанное крупное приданое. Возможно, по этому Джованни Верначчи в конце концов уступил, и, по словам мессера Бернардо, обе стороны «остались довольны».

При всей своей скупости отец Примаверы понимал, что обязан потратиться на наряды для дочери, и приобрел ей дорогой наряд и прочих вещей на 21 флорин, а также изображение Пресвятой Девы для спальни новобрачных. Чтобы не отстать от тестя и вопреки уговорам отца, Франческо Верначчи справил будущей супруге шикарное платье стоимостью 15 флоринов. Верначчи мог позволить себе платить наличными, тогда как серу Бернардо приходилось договариваться о рассрочках. Во Флоренции подобное расточительство встречалось на каждом шагу: показная роскошь (в данном случае в одежде) не только была призвана подчеркнуть общественное положение владельца, но и являлась своего рода публичным представлением.[21] Как писал историк Джулиан Киршнер: «Социокультурная логика заставляла флорентийских отцов и мужей независимо от пристрастий вкладывать значительные денежные суммы в красоту своих дочерей и жен». Подобное мотовство могло сказаться на материальном положении даже богатых горожан; и всякий раз, посылая старшего сына Никколо рассчитаться с купцом за купленную в рассрочку вещь, мессер Бернардо наверняка обливался горькими слезами.

Все увиденное произвело неизгладимое впечатление на молодого Макиавелли, и спустя годы он высмеет необходимость покрасоваться в коротком произведении «Сказка о Бельфагоре, Архидьяволе». Начинается сказка в преисподней, где Плутон замечает, как много мужских душ обвиняют во всех своих бедах жен. Адский парламент решает отправить на землю архидьявола Бельфагора, чтобы тот как следует во всем разобрался. Бельфагор, под личиной Родриго Кастильского, приезжает во Флоренцию с крупной суммой денег и кортежем бесов, переодетых в слуг. Затем он женится на женщине, названной обманчивым и в то же время зловещим именем Онеста Донати (по-итальянски Onesta Donati означает «Скромные Дары»; между прочим, Донати был старинным, но обедневшим флорентийским родом). Вскоре непомерные запросы супруги — «наряжаться по последней моде, которая так часто меняется в нашем городе» — ее расточительность и алчные родственники доводят несчастного Бельфагора до долгов и нищеты.

Из цепких лап кредиторов и судей Бельфагора вызволяет крестьянин Джанматтео, и в знак благодарности демон наделяет его способностью изгонять бесов из одержимых женщин. Бельфагор проникает в тела многих дам и вылетает по приказу Джанматтео, и вскоре слава экзорциста приносит крестьянину большое богатство. Однако когда Бельфагор отказывается выйти из тела дочери французского короля, монарх грозит Джанматтео смертной казнью, и находчивый крестьянин все же исполняет задание, сообщив архидьяволу, что его разыскивает жена. Испугавшись того, что ему предстоит, Бельфагор бросается обратно в ад, где рассказывает о муках семейной жизни на Земле.

По мнению Макиавелли, главная трудность в жизни Бельфагора состоит в том, что он любит жену и «не может видеть ее опечаленной или несчастной». Представленное в сказке женоненавистничество было присуще не только самому Никколо или исключительно флорентийским мужчинам. Например, Алессандра Мачинжи предостерегала своего сына об опасностях, которые влечет за собой любовь к чужой жене, особенно если та не лишена ума, и говорила: «Женщина становится женщиной только рядом с настоящим мужчиной». Никколо соглашался с этим и, сравнивая фортуну с женщиной, утверждал: «Чтобы покорить, ее нужно подчинять и запугивать». Кроме того, Алессандра Мачинжи считала, что «общество доброй [женщины] смягчает как сердце мужчины, так и его тело», а Макиавелли добавлял, что мужчина, «в чьем доме нет женщины, живет подобно животному».

[19] Лимб — в католицизме область между Раем и Адом, где пребывают души некрещеных младенцев и праведников, умерших до пришествия Христа. (Примеч. перев.)

[20] Monte delle Doti (um. букв, «гора приданого») — общественная касса, состоявшая из вкладов родителей, копивших на приданое дочерям. Вклад замораживался на пятнадцать лет, а по истечении срока выплачивался в пятикратном размере. (Примеч. перев.)

[21] В середине 1960-х годов один старожил из нашего загородного имения в Кьянти вспоминал, как мой дед приезжал в карете, запряженной четверкой лошадей, и говорил, что в те времена «на господ было любо-дорого посмотреть»(Allora si che I signori davano soddisfazione). (Примеч. авт.)