Макиавелли: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

К сожалению, большинство выходцев из рода Макиавелли не имели ни богатства, ни достаточной власти, чтобы породниться с какой-либо аристократической семьей. Характерным примером была и матушка нашего Никколо. Семейство Нелли до самого исчезновения хвастало несколькими priori delle arti (приорами, или членами Синьории[3]). Более того, подобно всем флорентийским семействам скромного достатка, Макиавелли веками неизменно страдали от превратностей политического климата в городе. Джироламо Макиавелли впоследствии прославится, став героем Флорентийской республики: в 1494 году он помешал Козимо де Медичи злоупотребить властью, за что был изгнан и позже безвременно скончался (причем запомнился он даже лучше, чем Джиандоне, которого в середине XIV века за подкуп нотариуса выслали как обыкновенного преступника, заочно приговорив к смертной казни). Другая и более состоятельная ветвь рода, по-видимому, тяготела к клану Медичи, и в результате добилась более высокого положения в обществе и политического влияния. И хотя одному из Макиавелли впоследствии суждено было оказаться в числе тех, кто в 1532 году окончательно уничтожит Флорентийскую республику, все остальные представители рода будут противостоять Медичи и страдать от последствий своих поступков. Личные предпочтения определенным образом влияли на выбор политических союзников, но и сами союзники следовали правилу, общему для всех флорентийских кланов: никогда не собирать всех родственников под одни знамена. В мире, где выживание зависело не только от биологических факторов, каждый флорентиец считал крайне важным сохранить уверенность в том, что кто-то из семьи мог объединиться с вероятным победителем.

Недостаток политической прозорливости в худшем случае приводил к гибели, заточению, ссылке и разорению, а в лучшем — безвестности и лишению «славы и выгоды» (honore et utile), которыми всякий уважающий себя флорентиец восхищался и которых жаждал. Больше всего люди желали, если не сказать вожделели, славы. «Жизнь без славы подобна смерти», — писал Пьеро ди Джованни Каппони своему покровителю Лоренцо де Медичи. Люди так стремились попасть на государственную службу, что иногда без колебаний преступали границы патроната. Так, Пьеро Веспуччи напомнит величественной Лукреции Торнабуони, что, позволив невестке, знаменитой Симонетте Каттанео, вступить в отношения с ее сыном Джулиано де Медичи, взамен он ничего не получил. То, что Пьеро писал ей из тюрьмы, куда был брошен по подозрению в причастности к заговору Пацци (закончившиеся смертью Джулиано), свидетельствует об опасностях, которые угрожали патронам, не выполнявшим своих обещаний. Сам Никколо Макиавелли подчеркнет всеобщую любовь флорентийцев к государственной службе, вложив в уста мессера[4] Нича — одного из персонажей своей пьесы «Мандрагора» (La Mandragola) — следующие слова: «В этом городе мы презираем всякого, кто не рад государственному назначению».

Приписав подобную фразу глупому и надменному доктору права, Никколо намекал на своих знакомых. Его отец некогда был законоведом, хоть и не слишком преуспевающим, и пусть мы не вправе считать сера Бернардо прообразом мессера Нича, в характерах обоих все же присутствует некоторое сходство. Судя по дневнику (libro di ricordi), отец Макиавелли представляется человеком твердым, несколько приземленным и скуповатым, тревожившимся о финансах ничуть не менее, чем о чести и достоинстве. Что касается последнего, то известен один анекдотичный случай, причем с изрядной долей непотребства, которое обнаруживается в последующих пьесах его сына. Однажды мессер Бернардо рассердился, узнав, что его служанка понесла от одного из кузенов, который вступил с ней в порочную связь, проникнув в его дом через узкое чердачное окошко.

Но больше всего отца Никколо злило то, что зачавшая девушка была родом не из Муджелло, чьи уроженки высокой репутацией не отличались, а оказалась под его опекой по воле родителей, бедных, но благородных жителей Пистойи.[5] Впоследствии виновник происшествия все уладил, подыскав своей пассии славного жениха и снабдив ее приличествующим случаю приданым, но за столь продолжительное прелюбодеяние Бернардо утратил к нему всякое уважение. Можно предположить, что после этого эпизода отец Никколо стал посмешищем в глазах соседей, ведь, как гласит флорентийская поговорка, «лучше пропахнуть дерьмом, чем остаться в дураках» (Е meglio puzzar di merda che di bischero).

Нередко бедность подменяет легковерие, как сказано в приведенной выше поговорке, и сильнее всего скромность (хоть и относительную) отцовского бюджета ощутит на себе Никколо. «Я родился бедным и познал тяготы нужды прежде, чем радость жизни», — напишет он позже, во времена опалы, своему другу Франческо Веттори. Конечно, как говорят во Флоренции, «нищета и святость: подели поровну и снова подели» (Miseria е santita: meta della meta), и пусть мессер Бернардо в золоте не купался, но все же жил богаче, чем могло показаться со слов сына. Из налоговых ведомостей на имущество (Catasto) за 1427 год известно, что Никколо ди Буонинсенья, отец сера Бернардо, владел поместьем стоимостью 1086 флоринов и налогооблагаемым капиталом в размере 463 флорина и потому считался одним из двухсот богатейших горожан своего района.

Сам Бернардо задекларировал в 1498 году апартаменты во Флоренции и несколько загородных домов с прилегающими земельными участками (poderi), которые приносили ежегодный доход в размере 110 больших флоринов (florini larghi). И все же было бы неверно считать, что кроме указанной собственности данная ветвь Макиавелли больше ничем не владела. В городе, где правительство нередко компенсировало дефицит ликвидности с помощью принудительных займов, уклонение от уплаты налогов было обычным делом. В пьесе «Мандрагора» вышеупомянутый мессер Нича по-разному говорит о своем достатке, ссылаясь на то, что, прознай люди про его истинные доходы, ему бы тут же предъявили громадный счет.

Позже наш Никколо будет жаловаться, что после вычета налогов загородная собственность отца приносит всего 50 флоринов, что сопоставимо с годовым заработком квалифицированного рабочего. Тем не менее не следует принимать эти цифры за номинальную стоимость имущества, поскольку от обычных флорентийцев Макиавелли бескорыстием не отличался и в те времена нередко пытался добиться возмещения налогов. Конечно, мессер Бернардо мог почувствовать себя нищим, сравнив свой достаток с состоянием в 20 тысяч флоринов, накопленных его соседом Пьеро Гвиччардини, в чем, однако, виноват лишь он сам, указав в предыдущей ведомости, что «доходного имущества не имеет».

Однако отец Никколо пусть и не нажил большого состояния, но среди людей своего круга прослыл уважаемым законоведом. В 1480 году канцлер флорентийского государства Бартоломео Скала написал диалог о сущности права, главным персонажем которого сделал сера Бернардо. В тексте этого сочинения есть его весьма любопытный портрет: он изображен платоником, одаренным феноменально памятью и глубокими познаниями в римском праве. Затем Скала представляет своего собеседника человеком консервативных взглядов, убежденным в цельности и непреложности закона, тогда как сам канцлер ратует за то, что юриспруденция меняется в зависимости от времени, места и обстоятельств. В конце концов, несмотря на множество цитат из классических авторов, отец Никколо выходит из ученого диспута побежденным, но нам уже ясно, от кого сын унаследовал страстную любовь к мудрости древних.

Если учесть, что старший Макиавелли был умен и водил дружбу с некоторыми влиятельными фигурами из правительства, остается лишь гадать, почему он ни разу не попытался сделать карьеру политика или хотя бы занять какую-нибудь прибыльную должность. Столь же озадаченные современники сера Бернардо не могли найти разумного объяснения (кроме якобы внебрачного происхождения) тому, что Макиавелли никак не удавалось усидеть ни на одном государственном посту — в те времена бастарды лишались флорентийского гражданства. Это утверждение давным-давно опровергнуто, но причины, по которым мессер Бернардо отошел от политики, так и остаются загадкой. Несмотря на то что постоянные долги и обязательства перед кредиторами не мешали ему занимать различные посты, со временем он стал получать достаточный доход, чтобы избавиться и от этих затруднений. Кроме того, стоило серу Бернардо только пожелать, как все его проблемы были бы с легкостью решены, поскольку Медичи склонили на свою сторону немало людей, погасив их долги и налоговые обязательства.

Не имея противоположных свидетельств, можно предположить, что отец Никколо не интересовался политикой, и, вероятно, беспрекословное подчинение букве закона не позволяло ему пользоваться своими знакомствами. Более того, судя по его дневникам, старший Макиавелли почти не интересовался происходящим вокруг, если оно не касалось его лично. Мы находим упоминание о войне 1478–1479 годов лишь в связи с тем, что он согласился пустить к себе в дом во Флоренции родственницу одного из постояльцев: тот боялся, что женщина попадет в лапы враждебно настроенным солдатам, которые в то время проходили через Сант-Андреа в Перкуссине. Мессер Бернардо, верный своей скаредной натуре, настоял на том, чтобы гостья оплатила питание, а за предоставленный ей ночлег помогла по хозяйству.

Законовед прекрасно понимал, какое место занимает в обществе, и никогда не уступал людям более низкого ранга. Однажды при покупке баранины его обсчитал мясник, и тогда отец Никколо неотступно преследовал его, пока не получил причитавшееся. Как и случай с забеременевшей служанкой, этот эпизод не лишен комизма, хотя у старшего Макиавелли он неизменно вызывал чувство досады, о чем тот писал в дневнике. Можно представить, с каким негодованием он часами простаивал подле мясной лавки, подкарауливая должника, и, чтобы убить время, даже заглянул к ближайшему брадобрею. Когда же мясника удалось выловить, спорщики сошлись в словесном поединке, причем роль импровизированного судьи досталась неграмотному крестьянину, которому в итоге было отказано в праве закупаться в мясной лавке, поскольку он принял сторону сера Бернардо. В конце концов, чтобы вернуть деньги, законоведу пришлось призвать на помощь (за умеренную плату) третейского судью, а когда дело дошло до наличности, старший Макиавелли явил хватку бойцовского пса.

Справедливости ради следует сказать, что мессер Бернардо понес громадные, но неизбежные расходы: собирал приданое дочерям и оплачивал обучение сыновей. Несмотря на скромные доходы, он позаботится о том, чтобы, по крайней мере, его старший отпрыск получил подобающее образование. В своем дневнике он редко упоминал о детях, но в 1476 году записал, что Никколо — которому тогда было семь лет — изучал основы латинской грамматики, сперва под наставничеством некоего «маэстро Маттео», а затем, в том же году, под началом «сера Баттисты ди Филиппо да Поппи». Оба наставника происходили из духовенства. В следующей записи, датированной 1479 годом, сказано, что старший сын изучает счет, а в 1481 году мессер Бернардо пишет, что второй его сын, Тотто, пошел в школу, а Никколо уже переводит с латыни под присмотром сера Паоло Сассо да Ронсильоне.

Все это было сопряжено с немалыми затратами. В частности, учителю математики мессер Бернардо платил 1 большой флорин, то есть чуть менее одного процента от годового дохода. Однако, судя по тому, что позднее Никколо расскажет историку Паоло Джовио, он совершенствовал свои знания латинского во время обучения во флорентийской канцелярии под началом Марчелло Виргилио Адриани, преемника Бартоломо Скалы на посту канцлера Флоренции. Образование сыновей Макиавелли соответствовало обычной практике. Как подчеркивал в своих диалогах «О семье» (I libri della famiglia) гуманист Леон Баттиста Альберти, прежде всего, следует изучать Цицерона, Тита Ливия и Гая Саллюстия Криспа и не ради познаний в римской истории, но «дабы вместе с благородством проникнуться безупречной красноречивостью латыни».

Выходцы из небогатой семьи, Никколо и Тотто учились вместе с другими детьми, так как частные преподаватели были отцу не по карману. Их сестры, Примавера и Маргарита, видимо, не получили столь же достойного образования, хотя из этого отнюдь не следует, что мессер Бернардо был женоненавистником. В богатых семействах мальчики и девочки обучались наравне. Однако главная трудность состояла в том, чтобы найти благовоспитанного преподавателя. Один гуманист сетовал на то, что многие наставники были людьми жестокими и склонными к содомии, и указывал на то, как важно самим родителям стать первыми и главными учителями своим чадам.

Большую часть знаний Никколо почерпнул из домашней библиотеки, ведь его отец был заядлым книгочеем. Он мог похвастаться изданиями Тита Ливия и Амвросия Феодосия Макробия[6] и, возможно, другими трактатами, как литературными, так и юридическими. К тому же старший Макиавелли заимствовал у друзей труды Аристотеля, Плиния Младшего, Птолемея, Марка Юстина, Флавио Бьондо,[7] не говоря уже о Библии. Его старший сын унаследует отцовскую тягу к знаниям, и еще в молодости Никколо однажды перепишет от руки поэму Лукреция Кара «О природе вещей» (De Rerum Natura). Поистине Макиавелли всегда считал себя, прежде всего, писателем и лишь затем политическим мыслителем. В зрелые годы он объяснял своему сыну Гвидо, как важно изучать музыку и гуманитарные дисциплины, «которым я обязан всем своим скромным благородством». Еще раньше, в сонете, посвященном Джулиано де Медичи и написанном в тюрьме, Никколо называл себя поэтом, а в 1517 году сетовал Луиджи Аламанни на то, что знаменитый рифмоплет Лудовико Ариосто не указал его имени среди поэтов, упомянутых в «Неистовом Орландо» (OrlandoFurioso), «отбросив меня, словно я какой-нибудь болван».

Но несмотря на то, что образованием Никколо был обязан отцу, он презирал его скупость настолько, что в одном из сонетов (написанном еще до 1500 года) осудил сера Бернардо, сказав, что тот покупает «гусей и уток, но не ест», тогда как сын его изнемогает от голода. Кроме того, сумма, потраченная отцом на свадьбу дочери Примаверы в 1483 году, взятой в жены Джованни ди Франческо Верначчи, оказалась гораздо скромнее того, на что раскошеливались другие флорентийцы ради своих чад. Как бы то ни было, все эти мероприятия были для старшего Макиавелли в финансовом отношении весьма обременительными.

Возможно, Никколо недолюбливал страсть старшего Макиавелли к ученым диспутам вместо того, чтобы посвятить себя отысканию способов, как побольше заработать во благо семейства. Похоже, эту черту унаследовали и его потомки. По крайней мере, она время от времени давала о себе знать. В частности, известен один анекдотичный случай, в котором фигурирует каноник по имени Никколо ди Бернардо ди Никколо Макиавелли — внук нашего Никколо. Когда монах Санта-Кроче посетовал на то, что, дескать, некие люди сваливают покойников в фамильный склеп Макиавелли, Никколо с горькой усмешкой ответил: «Сие происходит с нашего дозволения, поскольку отец мой был большим охотником до разговоров, и чем больше народу соберется, тем ему приятней». Услышав такое, бедный монах онемел. Слова Никколо отдают флорентийским цинизмом, особенно если учесть, что непрошеные «гости» при жизни, вероятно, были простолюдинами и образованностью не отличались. Похоже, каноник был весь в деда, обладавшего поразительным умением смущать людей парой-тройкой дерзостей, нередко себе же в ущерб.

Можно сказать, что озлобленность пропитывала Флоренцию, и не только по причине, которую верно обрисовал писатель Джованни Папини, заметив, что флорентийцы радуются чужим несчастьям. Подобное отношение к людям коренится во всеобщей зависти и недоверии. В 1421 году это сформулировал Джино Каппони Старший, изложив в одной из записок сыну Нери целый перечень предостережений: не жалуй никому своего покровительства, если того не требуют обстоятельства; блюди осторожность как в делах с согражданами, так и с иноземцами; невежд, распутников и простолюдинов держи на коротком поводке, а иначе расплачивайся за последствия. Конечно, едва ли подобное мироощущение способствовало гармоничным взаимоотношениям. Так в конце XVIII века великий герцог Тосканы Петер Леопольд Габсбург-Лотарингский с горечью признает, что во Флоренции невозможно ничего добиться, потому что жители вечно заняты дрязгами. К тому же, добавлял он в гневе, флорентийцы попросту не умеют признавать чужую правоту. В будущем подобное отношение к окружающим станет помехой любой политической реформе, которая требовала некоей слаженности и могла (пусть даже теоретически) пойти на благо Флоренции.

В сущности, Флоренция процветает лишь под властью жесткого правителя, и это верно до сих пор. В год, когда Никколо Макиавелли появился на свет, государством фактически правил узкий круг олигархов во главе с представителями могущественной ветви Медичи, и все это скрывалось за внешними атрибутами так называемых демократических институтов. Едва ли на такую власть кто-нибудь мог решиться посягнуть. В 1466 году, за три года до рождения Никколо, несколько высокопоставленных горожан, многие из которых ранее поддерживали Медичи или пользовались их покровительством, сговорились захватить власть, но их замысел провалился из-за невезения, несвоевременных действий и предательства некоторых заговорщиков. В результате Медичи не только упрочили позиции во Флоренции, но и стали изыскивать возможности усилить свое влияние и за пределами города. В июне 1469 года, месяц спустя после рождения нашего Никколо, Лоренцо ди Пьеро де Медичи сочетался браком с Клариче Орсини, наследницей могущественного и воинственного римского рода, и тем самым не только обзавелся связями в папской курии, но и получил доступ к реальной военной силе.

В 1466 году заговорщиками, видимо, руководило желание вернуть конституционное правление, существовавшее до 1434 года, когда к власти пришли Медичи, и отличавшееся тем, что в управлении государством участвовало больше олигархов. Со временем, виртуозно используя различные политические и военные предлоги и накрепко привязав к себе подчиненных деньгами своего банка, Медичи сумели сосредоточить власть внутри узкого круга элиты. До 1434 года результаты голосования периодически проверялись, что обусловило политическую пригодность кандидатов, доказав которую можно было участвовать в жеребьевке и рассчитывать на некую должность. Считалось, что выборы по жребию не допускают к власти демагогов. К тому же существовали определенные ограничения (divieti), которые не допускали к власти горожан, занимавших государственные посты ранее, их ближайших родственников, а также людей разорившихся и задолжавших налоги. В любом случае чиновник занимал должность недолго — от двух до шести месяцев, — что не только обеспечивало сменяемость кадров, но и препятствовало узурпации власти. Чтобы уравновесить недостаток политической преемственности, периодически собирались временные совещательные комитеты (consultе е pratiche), а судя по именам их участников, нетрудно понять, кто на самом деле правил Флоренцией.

Сколь престижным ни было участие в таком комитете, все надежды флорентийцы возлагали на три высших органа городского управления (Tre Maggiori): Совет Двенадцати Добрых Мужей (Dodici Buonomini), Совет Шестнадцати Знаменосцев (Gonfalonieri di Compagnia) и Приорат (Priori delle Arti). Первые два органа — двенадцать старейшин и шестнадцать гонфалоньеров[8] — образовывали Совет Синьории. В Синьорию, важнейший совещательный орган Флоренции, наделенный высшей исполнительной властью, входили восемь приоров (представителей ремесленных цехов) и ее руководитель — Гонфалоньер справедливости (Gonfaloniere di Guistizia). Чтобы обезопасить государство и допустить к жеребьевке лишь самых достойных, в конце XIV века была учреждена должность выборщиков (accoppiatori) — они должны были наполнять мешки табличками с именами тех, кто прошел общую проверку. Принимать новые законы имели право только два традиционных законодательных совета, в которых участвовали различные слои населения.

Однако во время политического переворота после прихода к власти Медичи «избранные» были уполномочены не только отбирать кандидатуры, которым каждые два месяца предстояло избираться в Синьорию, но и включать и исключать из жеребьевки горожан независимо от результатов проверки. Для проведения столь радикальной конституционной реформы клика Медичи воспользовалась испытанной системой: был созван парламент (общее собрание всего мужского населении, наделенного минимальными выборными правами) для получения санкции на созыв бальи (balia), временной чрезвычайной комиссии, имевшей право изменить конституцию. В конце XIV века, с целью ужесточения контроля над городом, правящий режим вновь насильно созовет бальи, которые в свою очередь утвердят два законодательных органа: Совет Ста (Cento) и Совет Семидесяти (Settanta),[9] которые почти полностью состояли из приспешников Медичи. В итоге попасть в правительство становилось все труднее и труднее. Хотя подобная система не только не была закрытой, но и не удовлетворяла честолюбие всех желающих (заговор 1466 года спланировали члены Совета Ста, тогда как в заговоре Пацци 1478 года участвовало немало тех, кому Медичи когда-то отказали или оскорбили), она все же позволяла успешно злоупотреблять властью.

В дневниках сера Бернардо мы не найдем комментариев, касающихся флорентийской истории и политики, однако в трактате его сына «История Флоренции» (IstoriFiorentine) упоминаются некоторые эпизоды, которые вполне могли повлиять на мировоззрение Никколо. Он мог присутствовать на казни Франческо де Пацци в апреле 1478 года, где пристально наблюдал за окружающими и молча вздыхал. Никколо почти наверняка видел, как толпа молодежи проволокла по улицам Флоренции тело Джакопо де Пацци, отца Франческо, а затем сбросила в реку Арно (что с таким восторгом и восхищением описал в «Ромоле» Джордж Элиот — человек, не имевшей собственной семьи). Нет никаких свидетельств того, что сам Никколо участвовал в надругательстве над покойным, но образ окоченевшего тела Джакопо, которое со стуком волокут по мостовой, заставлял Макиавелли размышлять о том, что он называл «ярчайшим примером превратностей судьбы, когда человек с высот богатства и благополучия оказался так позорно низвергнут в бездну величайшего злосчастья». Если учесть, что родственник сера Бернардо, Джироламо, неверно выбравший союзников, был изгнан и брошен в темницу, а затем безвременно скончался, Макиавелли-старший имел все основания держаться подальше от политических баталий.

По соседству с Макиавелли проживало множество богатых и влиятельных людей. Напротив их дома расположился особняк состоятельного семейства Гвиччардини, покровителей местной приходской церкви (а также монастыря для выходцев из аристократии) Санта-Феличита. Никколо был старше отпрысков Пьеро Гвиччардини, и впоследствии дружба с Луиджи и в особенности с историком и политиком Франческо принесла ему немалую пользу. Еще при жизни Никколо семейство Гвиччардини расширило свои владения на этой улице: они приобрели несколько домов Беницци — небольшого, но вымирающего рода, состоявшего в близком родстве с Макиавелли.

Дальше по Виа деи Барди располагалось величественное палаццо Джульельмо Каппони, владельца лечебницы Сан-Джакомо делль Альтопачио и преданного сторонника Медичи. Лечебница являлась бенефицием[10] семьи Каппони, которое успешно выправило его незавидное финансовое положение. Позже в комедии «Клиция» (Clizia) Макиавелли выразит свое восхищение этим образцом предприимчивости. Далее, неподалеку от Понте Санта-Тринита, проживали члены влиятельного и довольно замкнутого семейства Каппони, а также те, кого называли банкирами (di banco) за накопленные ими в банках средства. Рядом жили их недавние партнеры Веттори, а сын Пьеро Веттори, Франческо, был на пять лет моложе нашего Никколо и впоследствии сыграл важную роль в его жизни. Пьеро Веттори, Пьеро Гвиччардини и мессер Бернардо Макиавелли владели собственностью в одном и том же районе в предместьях Флоренции, и, вероятно, поэтому их дети, невзирая на разницу в возрасте и происхождении, сдружились. На Виа Маджио, сразу за домом Макиавелли, жили Ридольфи, настолько преданные Медичи, что один из них впоследствии женился на дочери Лоренцо де Медичи. Дальше по той же улице находились дома Корсини, семейства не совсем аристократического — хотя и повлиятельнее Макиавелли, — один из потомков которого займет важное место в жизни Никколо.

По некоторым предположениям, соседские дети ходили в одну и ту же школу сера Паоло Сассо, и впоследствии Никколо вступит в переписку и в различные дискуссии со многими отпрысками упомянутых семей. В любом случае все они были воспитаны в одних и тех же гуманистических традициях, чем объясняется и принадлежность их к одной и той же языковой и культурной общности. Кроме совместного обучения в школе, свою роль наверняка сыграло и близкое соседство: дети с раннего возраста постоянно виделись друг с другом. Кроме того, на улице все мальчишки играли наравне, и Макиавелли, хоть и водил дружбу с детьми богатых и влиятельных родителей, к людям более низкого происхождения всегда проявлял сдержанную симпатию.

Кроме редких записей в дневнике отца, иных сведений о детских и юношеских годах Никколо немного. Однако позднее Макиавелли сам напишет о том, как «велико значение хороших и дурных мнений, усвоенных человеком в первые годы жизни, ибо в будущем они сделаются неизменными правилами его поведения». Несомненно, Никколо с ранних лет слышал много хвалебных отзывов о книгах, особенно от сера Бернардо, благодаря которому — несмотря на различия характеров — пронес через всю жизнь любовь к книгам, впитав многие социально-культурные особенности эпохи, которые затем стали главными мотивами его творчества.

Глава 2

Больше чем преступление

Утром 23 мая 1498 года глазам флорентийцев предстало необычное зрелище: под рев пламени, источая зловоние горящей плоти, на костре пылало снятое с виселицы тело политика-утописта и религиозного реформатора Фра Джироламо Савонаролы. Смерть монаха ознаменовала окончание одного из наиболее бурных периодов в истории Флоренции — за эти три с половиной года жизнь многих людей перевернулась с ног на голову.

Влияние Фра Джироламо на политическую и общественную жизнь Флоренции трудно переоценить, а последствия его деяний (хоть и не избежавшие перемен) ощущаются до сих пор. Впервые этот уроженец Феррары прибыл во Флоренцию в 1482 году, став приором доминиканского монастыря Святого Марка, и увидел город, погруженный в атмосферу некоего полуязыческого, пронизанного пороком гуманизма. Сам оставаясь гуманистом, Савонарола попытался изменить происходящее: взялся читать пламенные проповеди, в которых провозвещал страшную кару, которая обрушится на «новый Рим». Однако особого успеха не добился, к тому же скрипучий голос и отчетливый иностранный акцент Фра Джироламо никого не взволновали. Затем Савонаролу направили в Болонью, откуда он вернулся во Флоренцию в 1490 году, став свидетелем немалых изменений: изобилию и роскоши 1480-х годов положила конец экономическая нестабильность.

[3] Второе название Приората. (Примеч. перев.)

[4] Господин, почетное звание знатных граждан Флоренции, а также судей, почетных докторов медицины и юриспруденции. (Примеч. перев.)

[5] Тем не менее до сего дня флорентийцы уверены, что ждать из Пистойи не стоит ничего, кроме двух вещей: проституток и плохой погоды; к тому же аббревиатура «РТ», обозначающая транспорт из этого городка, расшифровывают не иначе как puttane е temporali, то есть «блудницы и ненастье». (Примеч. авт.)

[6] Древнеримский писатель, филолог, философ и теоретик музыки, живший в V веке н. э. (Примеч. перев.)

[7] Великий итальянский гуманист и историк (1392–1463). (Примеч. перев.)

[8] Представители шестнадцати районов (знамен) Флоренции. (Примеч. перев.)

[9] Совет Ста — по сути, выборный сенат. Совет Семидесяти обладал функциями правительства; при нем были созданы два комитета: Совет Восьми (отвечал за внешнюю политику и ведение войн) и Совет Двенадцати Добрых Мужей (ведал финансово-кредитной и торговой политикой, вопросами внутренних дел и юстиции). (Примеч. перев.)

[10] Бенефиций — некая собственность, передаваемая в пожизненное пользование на условии несения службы. (Примеч. перев.)