Фидлер молчал, стараясь спрятаться за спину иезуита.
— А! — спокойно произнес всадник по-польски. — Вы поляк, но вам нечего бояться меня, — несколько высокомерно и насмешливо закончил он.
И не столько по голосу, сколько по тону, патер сразу вспомнил и угадал этого всадника. Он узнал в нем молодого племянника нового царя, юного Скопина, на которого патер в свое время имел виды, зная его влияние на окружающих, на самого царя и отдавая должное его обращению, разговору и развитию, что резко отделяло Скопина от остальных бояр.
Патер мгновенно сообразил, что скрываться дольше нечего и смело ответил:
— Вы правы, князь, я поляк, и, быть может, вы окажете мне милость вспомнить меня.
Скопин слез с лошади и передал ее своему спутнику, потом медленно подошел к иезуиту и, пристально взглянув на него, произнес:
— Ну, кажется, я узнал вас, патер Свежинский.
Патер снял шляпу и низко наклонил голову.
— Благодарю судьбу, что я случайно встретил вас, — продолжал князь, — у меня дома тяжело больная женщина-полька, и, быть может, ваше присутствие принесет ей последнее утешение.
— Это мой долг, — сказал Свежинский. — Я готов.
— Кто это с вами? Слуга? — спросил князь, глядя на темную фигуру Фидлера.
— Нет, ваша светлость, это лекарь. Мы идем с ним тоже от ложа страданий.
— Тем лучше, если он лекарь, вы оба нужны мне, — произнес Скопин. — А ты, — обратился он к другому всаднику, — поезжай домой, я приду пешком. Идемте, — промолвил он.
Свежинский шел рядом со Скопиным и невольно любовался его благородным лицом и достоинством осанки.
— Но, однако, вы подвергаетесь большой опасности, — начал князь, — вы знаете, какое теперь время. Вы легко могли встретить вместо меня иных людей.
— Я знаю это, ваша светлость, — ответил патер, — но я, служитель Бога и страждущих, не принадлежу себе.
Скопин кивнул головой.
Несколько шагов они прошли молча. Наконец патер проговорил:
— Пользуясь вашей милостью, осмелюсь ли спросить светлейшего князя, что известно об участи бывшей московской царицы Марины?
— Бывшая царица и ее женщины, — спокойно ответил князь, — теперь в полной безопасности, у воеводы Сандомирского.
— Хвала Иисусу! — вырвалось радостно у иезуита, но он сейчас же сдержал себя. Перед племянником нового царя ему казалось, по тогдашним нравам, неприличным выражать радость о спасении недавней царицы.
Но, к его глубокому удивлению, Скопин серьезно ответил:
— Да, слава Богу, много крови и так пролилось безвинно.
Скопин шел несколько впереди и наконец свернул в улицу, по которой еще недавно проходили патер и Фидлер, направляясь к царице, и где патер прилеплял к воротам свои грамоты.
По улице уже двигались навстречу князю слуги с факелами, освещая дорогу. Ворота были широко отворены и весь двор и крыльцо освещены факелами.
Среди почтительно склонявшихся слуг князь поднялся на высокое крыльцо и вошел в комнаты. Патер и Фидлер сошли за ним. Княжеские слуги бросились и помогли им снять плащи и шляпы.
Просторные комнаты были освещены восковыми свечами.
Князь бросил пытливый взгляд на своих спутников, холодное лицо иезуита с блестящими, жесткими глазами было ему хорошо знакомо. Он сейчас же перевел взгляд на Фидлера и на мгновение задумался.
Потом, обращаясь к патеру, он сказал:
— Вы хорошо знаете этого лекаря?