Слезы затуманили глаза старика. Холодное отчаяние охватило его. Все кончено! Его Павлуша, его единственное счастье, его гордость и утеха, не вернется больше к нему! Разве можно надеяться на чудо? Разве возвращаются из Тайной канцелярии? Разве в ссылку, калеками…
Астафьев глухо застонал и упал головою на стол. И чувствовать себя бессильным! Не быть в состоянии пойти туда, к этим палачам, остановить их кровавую работу!..
Крепки каменные стены Тайной канцелярии, они глухи к мольбам и воплям, но тверже и безответнее камня сердце герцога!..
"Я убью его! — в исступленном отчаянии думал старик. — Я убью его, я избавлю Русь от этого чудовища!"
Куманин, передав ему письмо, тихо удалился на женскую половину.
Астафьев встал, лицо его было бледно, слезы высохли на воспаленных глазах. Он поднял свою искалеченную руку и, остановясь перед образом Спасителя, громко сказал:
— Клянусь, я убью его, если не вернется мой сын!
Узнав о приходе Куманина, старый боярин поспешил к своему другу. Он застал Астафьева перед образом.
Пароксизм отчаяния уже миновал, и Алексей Тимофеевич плакал тихими слезами, молясь коленопреклоненный.
Кузовин, не желая прерывать его молитвы, остановился на пороге комнаты.
Астафьев встал.
Лицо его было бледно и спокойно.
— Воистину положи меня! — воскликнул боярин, протягивая ему дрожащие руки. — Пощадил Господь? Беда?
— Беда, боярин, — тихо ответил Астафьев, — хочешь, послушай, — и он прочел ему письмо сына.
Опустив голову, слушал Кузовин, губы его что-то шептали. Он сильно изменился за последнее время. Несчастие друзей угнетало его, да и годы давали себя чувствовать. Последние волнения тяжело отразились на нем. Он сгорбился, речь его утратила свою обычную живость. Но всего больше его мучила мысль, что дочь обожаемого им царя Иоанна, маленькая такая, востроглазая (она все еще представлялась ему девочкой) могла терпеть такое беззаконие.
Выслушав письмо, он упавшим голосом произнес:
— Гнев Божий! Что могу поделать я, дряхлый старик! Но клянусь тебе, Алеша, ничего не пожалею, чтобы спасти твоего сына и боярина Артемия! Быть может, и неправ я был, что чурался Петра Алексеевича… Ну, да что об этом! Вот что скажу я тебе, Алеша, одно остается у тебя…
— Ах, мне ничего не осталось, — хватаясь за голову, воскликнул Астафьев.
— Не призывай гнева Божия на свою голову, — сурово ответил старый боярин. — Он милостив, не искушай Его, зане отчаяние есть смертный грех.
— Но что же делать мне! — с тоской произнес Астафьев. — Все пути испробованы. Нет спасенья!
— Иди к цесаревне, — твердо ответил Кузовин, — она дочь Петра, коему ты так верно служил, она сестра императрицы! Не может быть того, чтобы императрица не вняла ее гласу! Или Бог совсем оставил святую Русь! Еще не бывало того. Крепка она, родная! Иди к цесаревне… А ежели и там ничего, — ну тогда пойду я… Все равно мне скоро умирать, и я пойду к Анне Иоанновне и скажу ей, ежели у тебя, великая государыня, не щадят твоих верноподданных, то возьми меня в Тайную канцелярию и отпусти взамен меня Кочкарева и Астафьева.
Кузовин тяжело дышал…
— А ежели она и в этом откажет мне, — продолжал он с возраставшим волнением, — я скажу ей, что она не дочь царя Иоанна…
— Молчи! Молчи! — почти в ужасе воскликнул Астафьев. — Разве не знаешь ты, что никому нет пощады в ее Тайной канцелярии, ни детям, ни старцам, ни больным!
Кузовин тихо засмеялся.
— Я уж зажился на свете, чужой век заедаю, — промолвил он.
— Я не хочу этого, — после долгого молчания начал Астафьев, — а за совет спасибо. Да, я пойду к дочери Великого Петра, я посмотрю, какова эта цесаревна, позволяющая губить священное наследие ее отца, я пойду, я посмотрю ее!.. А ежели ничего и здесь не будет, то…
Он взглянул на образ Спасителя и замолчал.
В то же время на женской половине Настя, захлебываясь слезами, читала письмо Павлуши.
Куманин, передав письмо и не желая быть лишним, сказал, что он заедет позднее, и поспешил уйти. Он видел, с каким нетерпением Настя ждет минуты остаться одной.