На его цветущем лице радостно играла блаженная улыбка. Он весь сиял.
За ними шли опять придворные чины и офицеры гвардейских полков.
За креслом императрицы стали Бирон и Черкасский.
Обер-гофмаршал Левенвольд стал впереди.
Опять из всех щелей выползли шуты и уроды.
Кузовин выдвинулся вперед и жадным взглядом впился в лицо императрицы. Он не видел ее давно, можно было бы сказать, что он никогда не видел ее, потому что в последний раз он держал ее на руках за несколько минут до смерти царя Иоанна в 1696 году, когда Анне шел всего третий год. Да, можно было сказать, что он не видел ее. Что общего между двухлетним ребенком и этой сорокасемилетней женщиной?
Но старому боярину казалось, что в этом обрюзгшем лице сохранились черты той крошечной девочки, которую он подносил умиравшему Иоанну под благословение. Кроме того, что-то неуловимое в лице императрицы напоминало ему ее отца.
Старческие слезы застилали его глаза, колени дрожали… И когда хмурый, угрюмый взор государыни остановился на нем, он невольно выступил вперед, подошел к креслу императрицы и, упав на колени, несколько раз отдал земной поклон, крепко стукаясь при этом лбом о пол.
Левенвольд бросился к нему, но в это время Бирон, наклонившись к уху государыни, что-то прошептал, и Анна движением руки остановила своего гофмаршала.
— Холопишко твой, всемилостивая государыня, Илья метров Кузовин, — взволнованно проговорил старый боярин.
— Встань, боярин, и приблизься к нам, — ласково сказала государыня.
Кузовину помогли встать. Императрица протянула ему руку.
— Я счастлива видеть верного слугу моего батюшки, — продолжала императрица, — мало их было всегда, еще меньше в живых осталось. Были ото всех гонимы они. Что говорю, они! Даже дщери великого царя Иоанна гонению подвергались.
Очевидно, в эти минуты Анна Иоанновна припомнила все унижения, перенесенные ею, когда она еще бедной Курляндской герцогиней приезжала в Петербург просить денег и покровительства и принуждена была обивать пороги у Меншикова и других вельмож.
— Воистину положи меня! — заговорил боярин. — Не было мне жизни при блаженной кончине благодетеля моего. А тебя, великая государыня, еще во какую махонькую, — боярин показал рукой с аршин от пола, — на руках нашивал. Черноглазая, острая такая была… Худенькая… А вот поди ж, какой красавицей выросла…
И старый боярин с любовью глядел на государыню. И на самом деле она казалась ему красавицей.
Ничем нельзя было больше польстить Анне, как умеючи похвалить ее наружность.
Она часто мучилась завистью при виде молодости и красоты. Цесаревну Елизавету она даже избегала принимать при дворе, потому что чувствовала, как много проигрывает она рядом с красавицей двоюродной сестрой.
Она вспыхнула при последних словах Кузовина и, улыбаясь, взглянула на Бирона.
Левенвольд сиял. Он понял, что угодил.
— Но я хочу, чтобы теперь всем моим подданным, а особливо верным слугам отца моего, жилось привольно и никаких притеснений им не чинилось, — торжественно произнесла государыня.
— Оно так и есть, ваше величество, — отозвался Бирон, — по всей империи вашей народы благословляют ваше имя.
Государыня вздохнула.
— Не уничтожить всей кривды, — сказала она.
— Воистину положи меня! — начал старый боярин. — Утесняют, матушка, именем твоим утесняют. Нет спасения! Помилуй и защити холопишку своего. С тем и пришел к тебе, радостная красавица ты наша, да как увидел пресветлые очи твои, так спервоначалу и из памяти вылетело… Помилуй…
И старый боярин снова упал на колени.
— Что ты, что ты, боярин, — с изумлением воскликнула государыня, — слыханное ли дело, чтобы в нашей империи кто посмел старца такого, слугу блаженные памяти отца нашего, утеснять?.. Герцог, что это он?
Герцог только взглянул на Левенвольда, но взглянул так, что Левенвольд задрожал.
— Господин обер-гофмаршал не доложил мне, что старый боярин с челобитной пришел, — холодно ответил Бирон, — иначе я сам постарался бы помочь боярину, дабы не утруждать милостивого внимания вашего величества.
— Ну, ладно, ладно, герцог, — милостиво ответила императрица. Ей хотелось быть сегодня великодушной, и, кроме того, привязанность старого боярина к ее отцу и к ней, его искреннее восхищение ею тронули и размягчили ее сердце.