Толстый генерал, пыхтя, весь красный, низко поклонился и направился к выходу из манежа.
— Кто вы такой? — резко спросил Бирон очутившегося перед ним по очереди Кочкарева.
— Гвардии майор, ныне в отставке, Артемий Никитич Кочкарев, саратовский помещик.
Бирон несколько мгновений всматривался в него своими большими яркими глазами, и лицо его приняло зловещее выражение.
Зрачки глаз заметно сузились, лицо окаменело, и только слегка приподнялась верхняя губа, обнажая белые, оольшие, прекрасно сохранившиеся зубы. Герцогу шел уже пятидесятый год.
— А-а… — скорее прошипел, чем сказал он, — так вы и есть тот самый саратовский помещик, отставной гвардии майор, который поднимал крестьян на бунт против нашей самодержавнейшей милосердной государыни. Да-да, я помню, и вам помогал в сем достохвальном деле сержант Измайловского полка, как его… Ну, его я уже отправил в Тайную канцелярию… Вы пришли проситься туда же?
И жестокие, змеиные глаза герцога впились в побледневшее лицо Кочкарева.
Кочкарев был ко многому готов, но все же он не ожидал такого приема.
Не столько были грубы слова, как сам их тон, презрительная мина Бирона, третировавшего его как своего берейтора, его — родовитого русского дворянина, героя Полтавской битвы, отмеченного самим Великим Петром.
Кочкарев сдержал себя. Прерывающимся голосом он начал рассказывать подробности своего дела.
Его плохой немецкий язык, очевидно, еще больше раздражал Бирона.
Он презрительно кривил рот и нетерпеливо бил хлыстом по своим ботфортам.
— Ну да, — вдруг грубо перебил он Кочкарева. — Все вы холопы. Вы обрадовались, что у вас явился заступник.
Герцог, очевидно, намекал на Волынского. Ему казалось, что вся Россия уже узнала о двух его приговорах, не утвержденных императрицей по ходатайству Волынского.
— Ваша светлость, — начал Кочкарев.
— Молчать! — в исступлении закричал Бирон. — Молчать, когда я говорю…
— На меня еще никто не кричал, ваша светлость, — сдерживаясь, дрожащим голосом проговорил Кочкарев.
— А, он еще разговаривает! — хриплым голосом воскликнул герцог.
— Я не холоп, — уверенно, с достоинством произнес Кочкарев, — мне не запрещал говорить и сам великий император, а не то что…
— О-о-о! Ты и здесь бунтуешь, — надвигаясь на Кочкарева, прохрипел Бирон, — так я же отучу тебя от этого…
И, не помня себя, он высоко поднял хлыст.
Красные круги заходили в глазах Артемия Никитича.
«Конюх, шут», — пронеслось в его голове, и, отступив на шаг, весь дрожа от бешенства, он быстро извлек до половины из ножен шпагу и глухим, прерывающимся голосом проговорил:
— Осторожнее, ваша светлость!
При всех своих качествах Бирон был еще и трус.
Он страшно побледнел и отскочил назад. В ту же минуту двадцать рук схватили Артемия Никитича и сорвали с него шпагу…
— Вон! В Тайную канцелярию, — задыхаясь, произнес Бирон.
«Все кончено, я погиб!» — решил для себя Кочкарев.
XIII
В СЕМЬЕ ТРЕДИАКОВСКИХ
Жизнь у Тредиаковских совершенно пришлась по душе Сене.