Он откровенно и правдиво рассказал Тредиаковскому все, что заставило семью Кочкаревых ехать в Петербург, про то, как с детства его влекла к себе наука, как помогал ему Кочкарев.
— И по-латинскому знаете? Это хорошо, — произнес Тредиаковский. — Я учился ему у католических монахов.
Рассказывая о себе, Сеня не мог по своей натуре скрыть, что он изобрел одну махинацию и надеется на фортуну здесь.
Тредиаковский внимательно слушал его, но не задал ни одного нескромного вопроса относительно его махинации.
Только все выслушав, он сказал:
— Ты не немец (он во время обеда невольно перешел на «ты», чем Семен нисколько не был обижен, ввиду разности возраста, положения и особенно — сердечности тона Василия Кирилловича). Да и в этом великая препона. Я готов поговорить о тебе с господином Эйлером, академиком. Он же имеет счастье пользоваться особым покровительством его светлости, милостивого герцога Курляндского.
При последних словах маленькие глаза Тредиаковского насмешливо блеснули.
— Но не знаю, — продолжал он, — что из этого выйдет. Не любят нас, русских ученых… Ой, как не любят!
В голосе Тредиаковского послышалась неподдельная тоска. На мгновение он закрыл рукой глаза.
Потом продолжал, но на его лицо уже легла мрачная тень, обычная улыбка исчезла с губ, и оно приобрело строгое, скорбное выражение.
— Труден путь русского ученого… Трудно бороться нам… Измываются безграмотные немцы, подхалюзы, холопы… А еще тошнее быть русским пиитом. На жалкие гроши хотят купить вдохновение. Да разве можно палками выгнать вдохновенный стих… Безумцы…
Тредиаковский сильно разволновался и встал.
— Батюшка, ужли опять Волынский! — с тревогой спросила Варенька.
Тредиаковский только рукой махнул.
— Оставь, Варенька, — морщась, как от боли, сказал он, — враг он мой. Чую я, коли он сам не свернет себе шеи, убьет он меня. Тут моя погибель… До могилы не забудет он… моей песенки…
И Тредиаковский безнадежно махнул рукой.
— Да, юный друг, — продолжал он, кладя руку на плечо Сене, — нет для них святыни во вдохновении пииты. Священный огнь Аполлонов вотще горит в пророческой груди пииты. Они хотели бы заплевать его. Вотще пенится поток Иппокрены, они готовы сором завалить его. Безумцы!
Тредиаковский уже ходил по комнате. На его груди распахнулся халат, голова без парика, покрытая довольно длинными темно-русыми волосами, падавшими ему на лоб, была гордо закинута, глаза горели. Ни в фигуре, ни в лице не было ни признака раболепства. Очевидно, сегодня он опять претерпел какое-нибудь унижение, что скрывал, и теперь, найдя, как ему казалось, отзывчивую душу, изливал боль оскорбленного сердца.
— Нет, — с силой воскликнул он наконец, — нет! Не вотще кипит здесь жар.
И, подняв руки кверху, он с горящими глазами начал декламировать:
С замирающим от восторга сердцем слушал Сеня эти незнакомые, неведомые звуки…
Тредиаковский замолчал, воодушевление его упало. Быть может, он уже боялся, не сказал ли чего лишнего. Он нахмурился, но это продолжалось недолго. Взглянув на лицо Сени, исполненное искреннего, восторженного удивления, он сам улыбнулся.
Разговор возобновился, но Василий Кириллович уже не говорил о себе. Он свел разговор на Кочкарева, искренно жалел, что он попал в такую скверную историю, и в конце концов посоветовал Кочкареву прежде всего отправиться к Андрею Ивановичу Ушакову, потому что донос, быть может, передан Бироном ему. Ежели же нет, идти к самому его светлости герцогу и молить о заступничестве.
— Оно, конечно, неприятно, — добавил Тредиаковский, — да ничего, брат, не поделаешь, а его светлость страсть как любит, когда его знатное российское дворянство просит. Так-то… А коли и это не выйдет, тогда все равно один конец, тогда пусть Кочкарев идет к кабинет-министру, Артемию Петровичу Волынскому. Тот назло герцогу постарается спасти Кочкарева. Ведь Кочкаревы знатный род.
Тредиаковский нахмурил брови при упоминании о Волынском.
Сеня с большим вниманием выслушал его и обещал все передать Кочкареву.
Потом они сговорились об условиях, и Сеня на другой же день утром обещал переехать к ним.
Он действительно переехал к ним на другой день утром.
Настя равнодушно попрощалась с ним, а Марья Ивановна наказала не забывать их и заходить.
Оставшись одиноким, предоставленный самому себе при достижении заветной цели, Сеня сперва растерялся…