— У вас бывали ситуации, при которых вы оказывались в западне, но оставался единственный выход, хотя и трудно было на него рискнуть? — сказал Гард.
— Вы имеете в виду дело Каснера? — спросил Фойт.
— Пожалуй.
— Мне было сложно тогда, комиссар, и вы это прекрасно знаете. (Гард улыбнулся, услышав откровенное признание Фойта.) Минуло уже лет десять, не так ли? Могу сказать, что выход я нашёл случайно…
— Я не успел предусмотреть этой возможности, — как бы извиняясь, перебил Гард.
— Бывает, господин комиссар. Но лазейка была столь узкой, что, всунув голову, я мог застрять в ней всем туловищем. И всё же пролез!
— Вот на это я и не рассчитывал.
Фойт добродушно засмеялся:
— А я рискнул. Что было мне делать?
— Вот и я хочу рискнуть, — сказал Гард. — В отличие от вас, Эрнест, в случае неудачи я теряю работу…
— В случае неудачи я теряю свободу, комиссар, — заметил Фойт. — Вам легче.
— Как сказать.
— И что же вы хотите сделать? — осторожно спросил Фойт, беря сигарету.
— Предположить самое невероятное и бросить на эту версию все силы, — сказал Гард.
— Что же предположить?
И оба они почувствовали, как обострился их слух и напружинились мускулы. В конце концов, безобидно беседуя, каждый из них преследовал собственные цели. Фойт тщательно скрывал за внешней непринуждённостью страстное желание узнать что-либо из того, что комиссар знает о нём. А Гард «прощупывал» Фойта, делая вид, что просто беседует на отвлечённые темы, как могут беседовать люди, которым есть что вспомнить.
— Я хочу предположить, Фойт, что к убийству Пита вы не имеете прямого отношения, — откровенно сказал комиссар.
— Это можно было бы и не предполагать, поскольку так и есть на самом деле.
— Я говорю: прямого отношения, — подчеркнул Гард. — Но в тот вечер у вас были и трудные часы.
— У кого их нет, комиссар?
— И я хочу рискнуть!
— Не понимаю, — сказал Фойт, — что заставляет вас мучиться. Разумеется, надо рисковать, уж поверьте мне. Быть может, вы говорите мне об этом, чтобы я реагировал на ваши слова поступками?
Гард поморщился.
— Вот именно, — заметил Фойт. — Я всё равно обдумаю каждый свой поступок, а вы давно уже поняли, что имеете дело с умным человеком. Так что бы вы хотели, комиссар, от меня?
— Того же самого, Фойт, что и вы от меня: хоть маленькой неосторожности, хоть крохотного просчёта!
И оба они дружно расхохотались.
Гард мог позволить себе быть откровенным с Эрнестом Фойтом. Они не боялись друг друга: на стороне Фойта, как это ни парадоксально, был закон, хотя он и являлся оружием Гарда, а на стороне Гарда оставалось одно благоразумие. Фойт понимал, что Гард вряд ли придёт к нему домой один и без оружия, не предупредив помощников, — стало быть, Гард неприкосновенен.
Но откровенность Гарда была откровенностью мышеловки! Вот, мол, тебе и кусочек сала, и открытость приёма, и невинность конструкции, — только кусни, только коснись, только просунь голову!
Нет, Фойт — не мышонок. Он понюхает, даже полижет отлично пахнущий кусочек, но ни за что не вопьётся в него острыми зубками.
— В тот вечер, Эрнест, было ещё одно таинственное убийство, — сказал Гард, откровенно цепляя приманку на крючок.